Григорий Марк
Нефритовый столб – посредник
между Инь и Ян. Когда Луна
склоняется к нему, природа
обретает полноту.
«Нефритовые Наставления»
Даосский трактат
Второй век нашей эры
Луна и Столб
Это сказка для взрослых о том, как Луна,
разбухая тягучим томлением тела,
всю ночь над землёй очень низко висела,
почти-что касаясь её. Как она,
наконец, на рассвете не выдержала.
Приподняв свои юбки, на Столб оголённый
у звёзд на виду опустилась со стоном
и двигалась там, раскалясь добела.
Любопытные звёзды сгрудились над ними.
Внутри её отполированный ливнем
нефритовый Столб вширь и ввысь непрерывно
растёт и трясётся толчками большими,
как будто они оказались под током.
Но вот: Луна вздрагивает, замирает,
к Столбу прижимается. С нижнего края
струится река серебристого сока
по телу его в жадно ждущую землю.
Взойдут приворотные травы здесь летом
с корнями и листьями лунного цвета,
и женщины будут варить из них зелья.
Текущая по вертикали река
иссякает. Любовью пропитанный воздух
светлеет, мигают смущённые звёзды.
Луна, выходящая из столбняка,
поднимается медленно в небо слепая
от счастья, и туча, свернувшись клубком,
обнимает уютно её целиком.
Высоко над землёю они засыпают.
Им ветер поёт свою тихую песню,
Рой звёзд разбегается по небосводу
к местам своим. Солнце в тот день не восходит,
чтоб к ночи могла она снова воскреснуть.
Я отделён от всех вещей пустым пространством,
через границы которого даже и не стремлюсь пробиться.
Кафка, Дневники (1910 -1923)
Ясновиденье прошлого
Это даже не память – мгновенный провал
в ясновиденье прошлого. Ночью стоял
послесонный, смурной - дело было зимой –
в центре комнаты, глядя как шкаф платяной,
распахнув свои дверцы, пополз от стены
на меня. В животе деревянном видны
были несколько полок с постельным бельём,
коромысло стальное с моим пиджаком,
две культи обезноженных брюк. Был похож
в рукаве тёмный отблеск на маленький нож.
А вокруг шевелились в обоях цветки.
Вслед за шкафом позли, ощетинив клыки,
кособокие стулья враждебной толпой
по неоновым всполохам. Злостью слепой,
видно, вещи пропитаны были насквозь.
Слишком много со мной натерпеться пришлось.
Им прощать не дано. Все они заодно.
Этот бунт, эта злость в них копились давно.
Я почувствовал - в пол ушли ноги мои.
Тусклый свет был вокруг их, как две полыньи.
Вече стульев, кривыми ногами стуча,
что им делать решало. Стен было сейчас
не четыре, как раньше, а минимум семь,
и они расходились - кромешная темь
заполняла пустоты - сходились опять,
превращались в спираль. Стало трудно дышать.
Словно танк, полированный шкаф-гардероб
надвигался, разбрызгивал тьму. И взахлёб
билось сердце, терпеть было невмоготу.
Шевелились от страха все пломбы во рту.
Нарастал отовсюду крадущийся треск
половиц, их густой полированный блеск.
Потолок опускался. С ним вместе беда
надвигалась, звенела в ушах. И, когда
шкаф, пахнув нафталином, вплотную подполз,
кипятком электрическим брызнул на пол
одинокий торшер, мой единственный друг.
Его жёлтая тень, как спасательный круг,
в потолке проступила, но было нельзя
ухватить его. Медленно взглядом скользя,
натолкнулся на свет, преломлённый в ноже,
и рукав пиджака занесён был уже.
Но в секунду последнюю замер. Назад
отползать стала мебель. Теперь на глазах
высветлялась она. Нож вернулся в рукав,
промелькнув на прощание лезвием. Шкаф
одним махом пиджак заглотил целиком,
отрыгнул недовольно. Закрывшись с трудом,
прислонился к стене. Разбрелись по местам
присмиревшие стулья, прижались к цветам
на застывших обоях. Казалось, что злость
из вещей испарилась. В тот раз обошлось.Top of FormBottom of Form
Обожжённая глина и пепел
Приглушённый щелчок. На окошке в душе шпингалет
вбок скользнул, свежий ветер ворвался. На пару минут
закрываю глаза. Но ни смыслов, ни образов нет.
Сотни разных дорог, все они никуда не ведут.
И слова заикаются вдруг. Заппинаясь смиренно
двоящимся дробным стакатто, буббнят вкривь и вкось
в темноту. Еще один «вдруг». Вдруг за вдругом на сцену
выходят уродцы-вокабулы. И началось
представление. Их голоса обретают дыханье.
Потом в болтовне рифма вспыхнула, со-единила
две разные строчки своим обновлённым звучаньем.
Погасла, чтоб вспыхнуть на месте другом c новой силой.
Вокабулы медленно строились в строфы и смыслы.
Мерцали созвучия заподлицо с массой слов,
и рябило в ушах. БезобрАзных, безОбразных мыслей
поток с головою меня окатил, понесло -
неизвестно куда, неизвестно зачем - по широкой
и мутной воде. Берега исчезали уже.
Не стихи – обожжённая глина и пепел – в потоке,
вокруг пустота, только ветер гуляет в душе.
Оглохший На Душу
Оболочка давно прохудилась, душа понемногу
убывает из тела… и новая мудрость – смиренье -
приходит с годами... с трудом подчиняются ноги,
но нужно идти… позабыв о себе… сквозь сомненья…
Живу в закольцованном времени, чья пустота
без соблазнов и без искушений растёт... здесь плоды,
что запретными были, прогнили давно... неспроста
в тёмной горечи их явно слышится привкус беды…
Связки стёрлись уже, всё трудней говорить… крик о помощи
из глубины... второпях, на последней странице…
один не смогу… не оставь, не оставь меня в немощи,
Господи... перед Тобою мне нечем гордиться…
Не молитва – моленье, мольба… пережить во плоти…
от земли оттолкнувшись… поднимется несколько крох…
я сберёг до конца… и безногие могут ползти...
Почему Ты молчишь? Или я безнадёжно оглох?
Слава Богу, хоть куда-нибудь да вывезет
(Н. В. Гоголь, Мёртвые Души)
****
Закусив удила, проносились на тройках времён
в той земле, что не любит шутить, за глаголом глагол
сквозь поэму к финалу в упряжках спряжений. Под звон
колокольчиков автор - великий российский хохол –
подгонял их хлыстом, и шарахался по сторонам
православный народ. Восхищённо глядели вослед,
вспоминали, себя узнавая с грехом пополам,
и смеялись сквозь слёзы. Так длится почти двести лет.
Глория.
Человечек стоял на вершине горы.
Заходившее солнце впивалось в затылок.
Нестерпимо искрились кристаллики снега.
Позабыв о себе, он стоял неподвижно,
опираясь на палку. Улыбка его
отношения к жизни вообще не имела.
В облаках перед ним проступала фигура,
обведённая тонкими кольцами света.
Свет был красным снаружи и синим внутри.
Это радуга, соединившись концами,
просветлённую тень отделяла от неба.
Многослойные кольца как будто дышали
то сжимая её, то опять раздувая.
Человечек очнулся и двинулся вниз.
Ребятишки бежали за ним по пятам,
обзывали придурком, швырялись камнями.
Но всё время, пока он спускался с горы,
в круглой радуге тень рукавами махала,
отводила летевшие в голову камни.
Он добрался домой и, похоже, уснул.
По кровати сквозь жалюзи плыли лучи,
на полу застывая распластанной арфой.
Свесил ногу во сне и коснулся носком
самой крайней струны, проверяя звучанье.
Просветлённая тень в облаках задрожала,
каждой жилкою тела его отзываясь.
Он остановился у окна - и постиг ночь, эту ночь
Сент-Экзюпери, Ночной полёт
Как это должно было быть.
Каждый вечер из тьмы приходил втихомолку
ветер к нам в переулок. Стелил под окном
покрывало шуршащего лунного шёлка
и часами баюкал детей перед сном.
Он натягивал туго края покрывала,
выметал с него пыль и засохшую грязь,
чтоб на шелке к приходу гостей проступала
фонарей и решёток узорная вязь.
Пробуждалась от спячки дневной пара сонных
тополей, много лет охранявших наш дом.
И, предчувствуя праздник, в серебряных кронах
от волнения шелест ходил ходуном.
Восходили и медленно падали звёзды.
Тёплый ветер, как фокусник, сквозь темноту
в ночь подбрасывал их разноцветные гроздья
и над крышами ловко ловил на лету.
А внизу освещённые звёздным салютом
сотни карлиц и гномов в одёжках смешных
веселились, скакали на лунном батуте,
рой зелёных пятнашек кружил среди них.
Но уже горизонт озарялся пожаром.
В юбке бронзовой колокол из высоты
языком бил тревогу удар за ударом.
И в попытке отчаянной праздник спасти
в парашютиках из паутины и пуха
тополиный десант высылала листва.
Но десант погибал. И бил колокол глухо.
Неизбежное утро вступало в права,
предрассветною слизью взбухало на стенах.
Высветляя вплетённые в шёлк кружева,
исчезали балконов узорные тени.
И бледнела луна, ни жива ни мертва.
А потом небо делалось изжелта-красным.
Из кирпичной трубы дым валил, и опять
в переулке дома задыхались от астмы.
Просыпались жильцы. Было трудно дышать.
Я на день становился глупее и слушал,
соглашался, покорно кивал головой.
И такая тоска опускалась на душу,
что хоть встань на карачки и в голос завой…