Юрий Рябинин
ЖИЗНЬ НА ДНЕ
Александр Урусов. Потусторонние истории. – Франкфурт-на-Майне: Литературный европеец, 2025.
Два века миновало с тех пор, как Чаадаев сформулировал справедливо-жестокий, откровенный и нелицеприятный диагноз феномену русской цивилизации: «Мы, можно сказать, некоторым образом – народ исключительный. Мы принадлежим к числу тех наций, которые как бы не входят в состав человечества, а существуют лишь для того, чтобы дать миру какой-нибудь важный урок».
Книга Александра Урусова «Потусторонние истории» – это своего рода иллюстрация неизменности чаадаевской формулировки: мы и в двадцать первом веке все так же «растем, но не созреваем; движемся вперед, но по кривой линии, то есть по такой, которая не ведет к цели».
Ну и результат налицо: в то время как у цивилизованной части человечества – демократия, сменяемость власти, незыблемость закона, а главное – ответственность за данное слово, это последнее еще можно назвать совестливым отношением к окружающим; у нас ровно противоположные допотопные «ценности»: обожествление власти, естественно, несменяемость таковой – божество не может быть сменено! – аз раб твой есмь! – отсутствие законопочитания и совершенно дикарское отношение к обязательствам: мы хозяева своему слову! – хотим – даем, хотим – переигрываем!
Собственно самое название книги – «Потусторонние истории» – говорит, о каком именно мире, или, если угодно, измерении, ведется повествование. «Народ исключительный» существует будто бы в потустороннем мире – на том свете. В то время как цивилизованный «состав человечества» – на этом свете. «Истории» Александра Урусова – этакие картинки с ярмарки абсурдного Аидова царства, в котором война – это мир, свобода – это рабство, незнание – сила и т.п. Если примат, пройдя долгую эволюцию, приобрел полезный опыт и научился дорожить им, почему и стал заслуженно именоваться homo sapiens, то персонажи потустороннего мира Александра Урусова остались в состоянии вида человека неразумного, или, скорее, регрессировали в таковой вид. Эти персонажи ушли с магистрального пути развития человека и приобрели какое-то альтернативное сознание. И ладно бы, если это был всего лишь сдвиг по горизонтали или вертикали, при котором черное видится белым – в этом есть еще какая-то небезнадежная логика, – но вектор «сознания» потусторонних приматов Урусова уходит из нулевой точки декартовых координат вообще куда-то в неучтенные этой системой пространства. Поэтому для них черное – это горячее, а белое – предположим, скрипучее.
В рассказе «Птицы на башнях» на кремлевскую стену ранним утром садятся огромные черные птицы неизвестной породы. Это вызывает натуральный переполох в столице. Бедствие усугубляется еще и тем, что одновременно непостижимым образом пропадает руководство страны. Среднее же оставшееся звено руководства не придумывает ничего лучшего, как ответить на диверсию ракетным ударом. Правда, разумная идея тотчас отвергается какими-то малодушными перестраховщиками: тут все-таки кремль… Тогда проблема была передана для разрешения ученым. Но когда профессор Копченых авторитетно классифицировал стаю как хищный вид птиц из монотипичного рода бурых стервятников, среднее, за отсутствием пропавшего руководителя, звено Следственного комитета распорядилось информацию о случившемся засекретить. Все силы спецслужб были брошены на блокировку интернета. Об официальных СМИ и говорить не приходится! – они, как и полагается при чрезвычайной ситуации, забили эфир программами игриво-развлекательной тематики, между прочим и трансляцией «Лебединого озера». В интернет, тем не менее, сведения просочились. Тогда руководящая и направляющая сила общества партия Единая Россия, чтобы сгладить впечатление, предложила заменить птиц своим символом – медведями, – а птиц затем объявить экспериментальной попыткой оформления стены, от которой пришлось отказаться по многочисленным просьбам трудящихся. Монархисты из движения «Третий Рим» заявили, что птицы вполне гармонично и – что важно! – патриотично смотрелись бы на стенах и башнях вместо надоевших масонских звезд, если бы они не были… одноголовыми. А это недопустимо! Корреспонденту кремлевского пула удалось дозвониться до пресс-секретаря президента. Но из трубки, вместо привычной оптимистичной и убаюкивающей речи придворного глашатая, слух акулы пера резанул отвратительный надсадный павлиний клекот. Как бы далее сложилась судьба страны, не известно. Но вечером вдруг, аккурат под бой курантов, страшные птицы тяжело поднялись в небо, сбились в клин и полетели куда-то на юго-восток.
Рассказ был написан, как уточняет сам автор в примечании, в первые месяцы войны в Украине накануне пригожинского мятежа, когда из московских аэропортов разом взвились десятки самолетов с лучшими – и самыми ценными! – людьми отечества. Писатель прозревает будущее.
В рассказе «Зазеркальное отражение» реализуется литературный феномен человека, потерявшего собственную идентификацию. Персонаж однажды смотрит в зеркало, но не видит там своего отражения. А вернее видит какое-то размытое пятно вместо себя любимого. Причем, это свое alter ego человек видит не только в зеркале, но встречает и на улице. Более того, оригинал начинает подражать копии: перенимает манеру одеваться, бросает курить – «он» не курит! – порывает с некоторыми знакомыми, которых «он» на дух не переносит за либеральные взгляды, усваивает «его» речь! – заражается штампами-паразитами, вроде здесь не все так однозначно, жуйте свои сопли, и, конечно же, поминает то и дело пресловутый сортир. Человек разводится с женой. Бросает работать, но одновременно невиданно богатеет. И как-то он глядит в зеркало и… видит его! – во всей уже резкости и четкости! – небожителя, олимпийца! – единственного безгрешного и беспорочного, мудрейшего и справедливейшего. Хотя и невзрачного – этакого шибздика кровавого, – оплывшего восковым лицом, потешно компенсирующего недостаток роста высотой набоек…
Александр Урусов делает замечательное филологическое наблюдение: он фиксирует, как политика, в частности война, меняет язык. Собственно, это обычное явление. Только в двадцатом веке разговорный язык значительно менялся, по крайней мере, трижды: в революцию, во Вторую мировую и на рубеже восьмидесятых-девяностых. В рассказе «Вопросы языка» Урусов приводит цитату якобы из какой-то интернет-заметки: против русского языка «ведется нешуточная война на уничтожение с применением всех доступных и даже некоторых ранее преследуемых по закону средств: блатной жаргон, президентская феня, советский и постсоветский новояз, нелепые лексемы, полностью оторвавшиеся от своей парадигмы, загаженное матерщиной семантическое поле и т.д. и т.п.»
О том, что в последние годы матерщина из обычного келейного употребления вырвалась на широкий общественный простор вплоть до телевиденья (о видео-ресурсах интернета вообще речи нет) уже сетовать как-то несвоевременно: страна, ведя долгую войну, непременно и в тылу переходит на язык блиндажа. Речевой стиль человека с ружьем, официально объявленного новой элитой, не может оставаться в изолированном социуме, – он практически легализовался. Но забавно, как тыловая старая «элита» заговорила вдруг языком советских фильмов о войне. Всякие стареющие юноши, будто недоигравшие в пластмассовые пистолеты, в своих Телеграм-блогах рассыпают упоительными словечками из озеровского «Освобождения», – ребятишкам хотелось под танки! И украинцы у них непременно – «противник», или даже «фашисты», наш развоевавшийся Мальбрук – «верховный», передовые позиции – «фронт». В почтенных собраниях то и дело выступают теперь всякие «писатели-фронтовики» и «поэты-фронтовики», как они сами скромно рекомендуются. Не все же так симоновым-твардовским именоваться! – но и «наше дело правое»! и мы не пальцем деланные – достойные подхватить линялое знамя из истлевших рук «поколения победителей»! Манерное поведение этих салонных «фронтовиков» с чичиковскими животиками под тугим камуфляжем порождает соответствующий язык. Да уж лучше блиндажная матерщина, – она честнее, по крайней мере, и уж во всяком случае не приторно-театральная, как эти их надерганные штампы из советских батальных блокбастеров.
Об упомянутых и других подобных превратностях современной российской жизни рассказывает Александр Урусов. Автор вообще мастер подмечать и выхватывать из жизни всякие злободневные сюжеты и детали. В целом концепцию книги можно сформулировать цитатой из рассказа «Путь на дно»: «Наукой и нашими донными учеными доказано, что жизнь на дне не только возможна, но имеет множество преимуществ, главное из которых – стабильность донного мира».
Но нигде нет большей стабильности, как на том свете – в потустороннем мире. Вот этот мир и открывает нам Александр Урусов в книге «Потусторонние истории».