пїЅпїЅпїЅпїЅпїЅ пїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅ пїЅпїЅ пїЅпїЅпїЅпїЅ пїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅ     пїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅ пїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅпїЅ!

Андрей Заленский

Петербургские очерки

        Блажен, кто издали глядит на всех,

 И, рот зажав, смеётся то над теми,

     То над другими. Верх земных утех

        Из-за угла смеяться надо всеми!

А.С. Пушкин «Домик в Коломне»

 
Собираясь в Институт, Светозар Емельянович, выпил на ходу клюквенного чая, упорядочил остающиеся на письменном столе бумаги и, накинув утеплённый плащ, вышел на набережную Фонтанки. Весеннее утро близилось к полудню, у ограды стоял рыбак – баночка с пойманными колюшками у ног - курил, облокотившись на разорванное, ржавое ограждение, поглядывал на радужную воду реки, на развёртываемые милоновцами растяжки над Летним: «запретить вувузелы гомосексуализма!», «защитим учащихся школ северной столицы от пропаганды атеизма!». Утром по радио объявили, что на Дворцовом будут стоять кордоны «Светлой Руси» и требовать экспресс-генанализ от собирающихся перейти на Васильевский. Светозар Емельянович, голубоглазый и светловолосый во многих поколениях, к тому же хранивший в тайнике выписки из родословных, решил не портить себе настроение и пересёк реку по Троицкому – здесь дежурило «Северное Братство», парнишки после вечернего пива спали, сквозь металлические барьеры перетекала на Петроградскую муравьиная цепочка пешеходов.

В заливчике под Заячьим островом чухонцы вытягивали сеть на борт чёрного смолёного баркаса, шла корюшка - «ничего не изменилось», - подумал Светозар Емельянович. Потом сообразил, что запаха корюшки на улицах не нюхал уже с декаду – говорили, что и корюшку, и миног и другое распределяли между теми, кому по пропускам было доступно метро. До таких было далеко - сквозь Автовские заставы до Царского Села. Ну и до Каменного, и до Карельского теперь не добраться.

К часу добрел до пирамидки на набережной, оттянул дверь, разбудил вахтершу. «Здравствуйте, Светозар Емельянович, день добрый! А вы снова один, наверное, библиотечный, да и отпускам пора – на моря». Поднялся на второй этаж, мимо залов, к задней лестнице, к кабинету. Слава богу, не забыл дома ключи. Расстегнул портфель, включил чайник и радио «Эхо Москвы» - уже давно ушли на пенсию Антон Орех  и Ольга Журавлева и Главный, теперь эту поступь, кажется, исполнял молодой Бунтман. «Бунтман, хоть не Батмэн, хоть без АК, слава Богу, стрелять не будет», - проскользнуло. Поставил справа непроливайку, отёр от засохших чернил любимое 86-ое пёрышко, задумался и принялся писать. Уже закипевший чайник, давно брякавший крышкой, наконец, пробудил, отвлёк в реальность. Так и день прошёл.

В Белые Ночи вечер наступил незаметно и засветло Светозар Емельянович, расправив спину, встал из-за стола, сложил бумаги в портфель, запер кабинет, прошёл мимо вахтера, вежливо кивнув. Набережная была пустынна, глаз не встречал фигуры ни позади, а уж тем более на коротком отрезке до моста. По глади Невы, сопротивляясь течению, галсами плыл чёлн, и вот скрылся под мостом. Вечером, на вход в Адмиралтейский район просто проверяли прописку, и Светозар Емельянович выбрал этот короткий путь. Зимний дворец был окружён баррикадами из мешков с песком, за которыми покуривали юнкера, в Летнем играл духовой оркестр и, под растянутый на литых воротах плакат: «нет - унисексу, да – союзу половинок!», насквозь в чарующий сумрак пробежало несколько пар.

Итак, всего через сорок минут,  Светозар Емельянович, довольный, что в вечернем долгом променаде не сняли так удачно справленный утеплённый плащ, уже открывал квартирную дверь. Жена все ещё сажала картошку на Карельском, и не ожидалась раннее субботы, Светозар Емельянович аккуратно повесил плащ на плечики, вскипятил чай и разогрел Сибирские пельмени. По радиоточке передавали репортаж с островов – «Зенит» выигрывал у Анжи, параллельно транслировали болельщиков – зенитовских, с поля в Лахте - и дагестанцев, из Махачкалы. «Возьму-ка я завтра библиотечный», - решил Светозар Емельянович и, повернувшись на правый бок, мирно заснул, пра-пра-правнук Набутова брал интервью у сына Спалетти.

 
***

 
Субботним осенним утром, Константин Геннадиевич был разбужен колокольным звоном, внятно доносящимся от Никольского собора до окна квартиры на площади Тургенева (двор-колодец, третий этаж, после капитального ремонта, горячая вода, лифта нет). Стряхнул на пол кота, примостившегося в ногах, включил радиоточку, побрёл в ванну, по пути поставив чайник. Счётчик газа предупредил, что месячная норма в 150 кубических литров на исходе, и высветил телефон, по которому можно сделать дополнительный заказ. Чайник быстро закипел, и полу обмазанный пенкой для бритья, Константин Геннадиевич выскочил из ванной и выключил газ – на счётчике оставалось 142 литра. Как повелось по выходным, заварил пакет с одним слоником, размазал половинку плавленого сыра «Наша Дружба» по сухарику «Melba», почаёвничал и закурил «Camel». Радио сообщало: «... в Петербурге и окрестностях великолепный осенний день, днём плюс 15, ночью до 6 тепла … ограниченный вход на станции метро Площадь Мира, Невский проспект, Гостиный двор и Пушкинская … Летний, Михайловский сады и Марсово поле закрыты на мероприятия… доступ в соборы по предъявлению допуска ПНХ…  передаём последние известия».

Выходные традиционно означали, ожидаемые неделей, встречи с друзьями или визиты друзей. Впрочем, друзей осталось кот наплакал, меньше чем газа на счётчике или минут на «хэнди». Кстати, его и вытянул из-под подушки – на месячные разговоры оставалось 10 минут, а текстовать ещё 158 слов и, рассудительно, Константин Геннадиевич отправил Леве СМС-ку: «иду, буду пополудни, К.» Взял из–за окна баночку квашеной капусты, помидор и луковицу (условились готовить щи), проверил сигареты в кармане и не забыл грелку со спиртом подладить под ремень на спине. Пустынная Садовая сразу повела к Невскому, вдоль канала. Никольский и Мариинка, были оцеплены юнкерами, доносилось: «Русь! Русь! Евразия да - Максимки нет! Белые ночи и Белые граждане! Россия – вперёд!». Вдоль вырытых ещё лет двадцать тому, теперь обвалившихся, глинистых, закиданных бутылками оврагов, выкопанных для надземного метро траншей, прошёл Гостиный двор Покровской стороны, бывшую Майорова, где раньше справа у Фонтанки была любимая чебуречная, прошёл Сенную и дом, где в студенчестве посиживали в шашлычной – прошёл сквозь времена и по годам. У Апраксина остановился, сел на ступеньку и закурил. Только расслабился, как вырос сверху хоругвеносец: «Что сидим, отец? Откуда сам? – да отдышаться присел, с Покровки к другу иду» - и показал паспорт-аусвайс. «Ну, иди, береги Город, а если обратно сегодня, не позднись – черножопые по ночам бегают, за всеми не уследишь».

У пивного ларька, угол Невского и Садовой, тёрлась «офисная моль», гоготали, горланили, твиттали пустую пластмассовую бутылку из-под кваса. Ворота Михайловского были закрыты на просушку, за оградой золотились клёны, роняя листья к малому пруду – пришлось пойти вдоль канавки, к Мойке и вдоль. А там уж перешёл через мост, свернул в подворотню и, поднявшись на второй этаж, постучал в дверь условным ритмом. Лёвушка сразу открыл, будто стоял под дверью, засуетился, баночку с капустой принял, курточку снял и на плечики расправил.

В правом углу полутёмной Левушкиной гостевой сохранился камин, или печка, или ещё как – зево большое и дымоход незабитый - развели огонь, втиснули котелок (сложили Костину капусту и «ножки Буша», хранимые уж сколько лет у Лёвушки в холодильнике: неучтённый электрический провод от уличной линии – роскошь, тут тебе и телевизор, и утюг и тот же холодильник. Пока в камине булькало, расположились, выпили по стаканчику, закусили помидором. «Помнишь, как у Леши – водой с хлебом закусывали, и все весело было, и не задумывались о супчике с курятиной?», - «да, и не задумывались, а время было и похуже», - «похуже, да послаще» - «ты тогда ещё …»

Так за разговорами подоспели щи, а ещё и пол разбавленной грелки остывало в морозилке, свечи горели, прохладная осень текла в распахнутую форточку, меняясь на дым Костиных сигарет, хлопнула лестничная дверь, крикнул кто-то во дворе «Блядь, немытая, убью суку!» Левушка спросил: «останешься?» – «а если русалка из Мойки занырнёт?» – «какие теперь русалки, тина одна» – «останусь с удовольствием». Когда грелка закончилась, Лёвушка достал из-за книг бутылку портвейна: «и не Три Семёрки и не Порт истинный, а дагестанский - русалка подарила» – «а ты говоришь, не выныривают».

Засиделись под утро, в шесть радио кликнуло и задрожало гимном, вечным, с малых лет упавшим.

«Смирно, Батарея подъем!» - скомандовал Константин Геннадиевич, с трудом поднимаясь на ноги. Лёвушка сладко свернулся в кресле, а Константин Геннадиевич, вспомнив, что сегодня Воскресенье, ткнул сигарету в блюдечко и рухнул на диван.

 
***

 
Убаюканная вчерашним вечером и едва спустившимся сном голова не отрывалась от подушки, кроме спящей подле дивана собаки и блох, которые, стоило спустить вниз ногу или руку (за стаканом воды, заблаговременно поставленным на пол у изголовья), запрыгивали и кусали  - кроме собаки и блох не было никого.

- Ну,  попал, - пронеслось под закрытыми глазами.

- Ну, бля, попал, - крикнул, но знал, что никто не услышит.

Уже светало или рассвело, а значит, в зимнем Петербурге завалило за полдень.

Натянул джинсы, присланные из-за океана много лет тому назад, ещё живым тогда братом, вышел к толчку, поссал. Воды и электричества не было. Разжёг спиртовку и вскипятил кружку воды для чая, пошарил по полу, по банкам-бутылкам – булькнула одна недопитая, допил. За щелью потерявшей цвет занавески, за давно уж разбитым оконным стеклом заклеенным пластырем увидел мокрый, секущий под углом снег. Включил радиоточку: « … вход в центральный район гражданам категорий с 2А по 2Ж и всех рангов категории 3 задерживается до 18 часов, выход свободен … действующие талоны на Субботу-Воскресенье – чётные номера для граждан до 1965 года рождения, нечётные для всех остальных. Сегодня и завтра через Петербург будет проходить циклон, шквальные ветры, снег, температура ...»

В авоське между рамами болтался кусок мяса, отрезок колбасы и две сосиски. Бросил мясо Митьке на пол, «растает»,  открыл двери на лестницу и во двор, Митька стрелой сквознул и тут же вернулся: накопил за ночь и исполнил. А сам, проверив ключ в кармане, накинул дутый синий ватник, тоже присланный из Америки, и вышел во двор. Даже во дворе задувало, и мгновенно тающий снег бил под капюшон, сёк ресницы. Не успел одуматься и был, как из парной, с мокрой мордой. Окна пустели, а кто-нибудь ведь точно выглядывал, тихо было.

- А дальше что? – задумался, выйдя на Каменноостровский. На «петроградке» живых друзей осталось мало, а оставшиеся, обычно двери не открывали и ходили по своим изведанным тропам. Налево, рядом с «Дзержинкой», жила Валька - она точно литров пять самогона имела, да в глазок ей показать было нечего. Направо - пройти километра два по бывшему Чкаловскому – наверняка дома чифирил Тонтон (Антон Антонович), знаменитый когда-то щипач, теперь в отставке, с которым сошлись при второй отсидке. А ближе всего, напротив разрушенного телецентра мог и спать на старой лёжке Андрей, если вернулся из бродяжки.

- Вот и выбирай одну дорогу у камня, Алёша Попович, - Борис накинул капюшон и пошёл по ближней дороге, через проспект. Повстречалась старушка, укутанная платком, а может и девица – не разобрать, перешла на другую сторону улицы, наверное, испугавшись его большого тела, которое и из дутого ватника выпирало. Приоткрыл дверь подъезда, погрузился в темноту без лестничных запахов и звуков:

- А когда-то лифт был, скрипучий и тесный, но поднимал.

К двери Андрея были пришпилены записочки: «я заходила вчера, где же ты?», «привет, сегодня у МБ день рождения – все там, подходи», «ну ты, сука, за это ответишь», «заносил книжку, но вас не было дома, зайду завтра». Борис снял перчатку и простучал косточкой правого указательного «дай-дай-закурить», а после паузы «где-же-вы-дру-зья-одно-полча-не», прислонился головой к двери и решил, что больше не выдержит и тут же умрёт. Тогда услышал какое-то движение, шлёпанье ног, потом повороты замка. Дверь отворилась, Андрей, в рубашке и брюках («кто теперь так ходит дома?»), стоял на пороге и курил.

- Не ожидал! Проходи, проходи. Чертовская погода, поганая страна, что принесло, раздевайся, извини – сейчас вернусь.

Из кухни тянуло чем-то знакомым. Стряхнув «дутку» и сняв насквозь промокшие мокасины выпуска 85 года, тысячу раз подлатанные, переклеенные, но любимые, повернул налево за дверь и коридорчик – на плите стояла пропановая горелка, а сверху чудесное тело из колб, змеевиков, шланга, и сосущего, вернее собирающего, завершения.

- Подожди, ещё рано. Сейчас будем снимать пробу - органолептически, и по-честному, пока закури. Достал  ареометр, цилиндр, две стопки и кинул на стол пачку «Кэмел», сигарет давно несуществующих в природе.

- Вот тебе и Алёша Попович, - усмехнулся Борис, выловил неспокойными пальцами сигарету, закурил, почти поплыл и вспомнил, как давным-давно в лагере позвали в охранку и угостили водкой и папиросами, потому что был большой, невредный, а во вредное тело бил не задумываясь.

- С днём рождения! Прозит! – сказал Андрей, совершив замер и наполнив рюмки из мерного цилиндра.

- Видишь, не забыл. Ждал, а если бы не пришёл, сам бы дополз до старого тела.

- А что за число? Это как же? – и лихорадочно перебирая года, сообразил, что сегодня 12 Ноября, а значит и в правду он родился, хрен знает, сколько лет тому назад.

- Ну-ка плесни ещё, вот ведь, блядь. Как же так, а ты то откуда?

- А вот отсюда, - Андрей принёс из глубины комнат пухлый замыленный блокнот.

 - Смотри: в этот день 1316 года Ян Первый стал королём Франции, правда умер через четыре дня, а вот в 1987 мы испытали бомбу в Семипалатинске, а вот почти под конец – день рождения Бориса, так что не ссы в туман, все путём, ну тут процесс идёт, передвигаемся в точку Б.

- А чего ты такой весёлый, ты ведь не идиот? Ну ладно – гуманитарная помощь, родственница там, приятелей ведь мало осталось …

В дверь раздалось «дай-дай-закурить», а после паузы «где-же-вы-дру-зья-одно-полча-не».

- Свои, похоже, - сказал Андрей.

На площадке стоял Валерий, совсем замёрзший и мокрый, без шапки и плаща, чубчик вдоль высокого лба, с бутылкой в руке.

- Мы тут рядом проходили и вспомнили что у Бориса приступ рождения, а если такой день то он здесь и будет праздноваться - и, проходя, свистнул в лестничный пролёт.

Три золушки, впрочем, как выяснилось сразу филологини по образованию, вписались быстро, Натали поставили на кухню следить за аппаратом, Гела нашла в спрятке под окном проросшую картошку, а блондинистая Светлана стала обустраивать пустой стол по восточной системе.

- У Вас ещё найдётся несколько рюмок? А давайте в воду кинем соль с перцем, если есть, конечно. А муки случайно не найдётся, а посмотрим что там, на балконе? - и, удивительно, вырыла из-под снега банку камбалы в томате и, теперь уже влажную по снегу и всей прошедшей осени, сушёную воблу.

Сидели за столом, почти как в старые времена – Андрей, в рубашке и брюках, девочки в ностальгических прикидах, Валерий в майке (галстук из хозяйского запаса поверх), керосиновая лампа в центре и четыре свечи по углам.

- С днём рождения, будь - долго и счастливо!

- Боренька, Боря, дай поцелую, - и садились на колени.

- А помнишь как  в «поплавке»?

- … а в Карпатах, лесорубы киряют, а ты в круге девчонок, ну и милиция потом …

В полночь радиоточка исполнила гимн России, а тут как раз и кухонный процесс подошёл к концу, и Натали освободилась постоянно и сели три-на-три. Андрей откопал патефон, который лет двадцать назад отказался продать рыскавшему по старым домам жуку-антиквару, покрутил ручку, поставил иглу в борозду и подшипывая донеслось: «… Мы летим, ковыляя во мгле, Мы ползём на последнем крыле. Бак пробит, хвост горит, и машина летит, на честном слове и на одном крыле..." Танцевали, водили хороводы вокруг стола, вдруг Валерий читал стихи, плакали о прошлом, рассказывали старые анекдоты, чокались или пили в одиночку, ругались, молчали, Валерий увёл Гелу и Светлану в маленькую комнату, Натали курила у окна, за которым начинало светлеть.

- Ну как, ещё потянем? - спросил Андрей.

- Потянем, пока изюм не сгниёт. А вообще пора мне домой, Митька ждёт, - ответил Борис.

- На посошок?  

- Плесни.

Андрей плеснул в рюмку и налил в баночку:

- Заходи, не забывай, мы ведь рядом.

Выходя из подъезда, Борис аккуратно придержал дверь: «вдруг кто ещё жив, вдруг разбужу».   Ночной снегопад, закидав тропинки и подрастив сугробы, кончился. На пушистом ковре ни кошачьего следа, ни голубиных лапок было не видно, и так по этой девственной простыне дошёл до дома. Митька заскулил за дверью, обцеловал, упал на спину и стрелой умчался во двор, и в это мгновение включилась радиоточка: «Здравствуйте, граждане России, сегодня … » заиграл гимн, Борис кинул на пол предпоследнюю сосиску, поставил на стол Андреев подарок и рухнул на диван, не снимая дутой синей куртки, подарка умершего брата.