Христиан Моргэнштэрн

(1871 — 1914)

Воронки

 

Две воронки шествуют в ночи.

Через них течёт как воск свечи

           белый свет с луны

                 из тишины

                   по пути

                     везде

                       и т.

                        д.

 

         

 

Ночешельма и семихряк

или счастливый брак

 

Как с ночешельмой семихряк

вступил в совсем законный брак —

о, горе!

Тринадцать отпрысков, зачав,

имели: первый — волкодав

и лани две за ним (второй и третьей) вскоре.

 

Четвёртая — ворономышь,

Улитка — пятая — глядишь:

на ней ракУшка-дом — о чудо!

Шестой — сычонок был добряк,

седьмой — опять же семихряк,

в Бургундском жил — да и не худо.

 

Восьмой же броненосец был,

девятый — тот совсем не жил —

о, горе!

Оставшихся туманны дни,

но кем бы ни были они,

был этот брак счастливым и при море.

 

Песня чаек

 

Все чайки нам на трапе,

как если б Эмма звали.

Они все в белом драпе,

чтоб дробью в них стреляли.

 

Я в чаек не стреляю,

я рад живым им рядом

и хлеб им приправляю

зардевшим виноградом.

 

О люд, нет не дождёшься,

что их в полёте схватим.

Раз Эмма ты зовёшься,

будь рад, да и под стать им.

 

 

Si duo faciunt idem, non fit idem

 

Две куры могут выглядеть и псом,

когда их зришь в правильном месте,

и отдалившись от него, и если вместе,

и жёлтый с бурым цвет их  тут весом.

 

Напротив: паре псов не выглядеть как куре,

куда бы их ни помещать при этом,

а их окрас каким бы не был цветом,

и что ни делай в мировой культуре.

 

 

Хэрр Майэр — мера мира

 

Хэрр Майэр для себя — есть мера мира.

Само собой, что он один с просветом от эфира.

 

Хэрр Майэр мнит: к чему у вас искусства жар,

коль то не для меня! А нет — оно лишь пар.

 

А дальше больше всем хэрр Майэр изречёт:

де суть искусства наказания влечёт.

 

Скорее нужно с хэрром Майэром расстаться,

чтоб уж в конце убийствам в буйстве не предаться.   

 

 

Сон служанки

 

С утра служанка шепчет, чуть дыша:

«Всю ночь сегодня я качала малыша,

 

головка сыра у него аж головой,

а у макушки рог такой кривой!

 

Подумайте, из соли, рог литой,

и шёл же есть, а после — 

                                             «Стой,

Закройка пасть, — кричит хозяйка, — или я...

И за уборку, слышь, Цэ-ци-ли-я!»

 

 

Вода

 

Бессловесная всегда

убегает прочь вода,

а вот было бы не так —

говорила бы как всяк:

 

К пиву хлеб, к любви и вера,

что не ново для примера.

Это кажет, что везде

лучше всё ж молчать воде.  

 

 

Из цикла «Пальмштрём»

 

Пальмштрём

 

Пальштрём стоит поблизости пруда,

развёртывая носовой платок, что ал:

дуб аппликации, что был пришит туда,

напомнил юношу, кто том стихов читал.

 

С почтенья робостью, с почтенья немотой

пред вдруг открывшейся для взгляда красотой,

Пальмштрём сморкаться не рискует, он тот сыч,

в ком надругательств жажду нрав извёл, как бич.

 

И снова нежно сложен им платок,

что для сморканья был уже готов.

И нет того, кого на сопли он обрёк,

его кто б проклял (где же сопли!) с гневом слов.

 

 

Узнаванье запахов Корфом

 

Корф в Узнаванье запахов — гигант.

Но мир вокруг не признает сего.

И фраза: «Мы не чуем ничего!»

Парализует в нём его талант.

 

Он пишет, как Стендаль, грустя,

В одной из книжек записных:

«Лишь только много-много лет спустя

Я стану понят большинством живых».

 

ЗапахооргАн

 

Пальмштрём создал свой мощный ЗапахооргАн,

и им концерт с «Чохоприправ-сонатой» Корфа дан.

 

Начало темы из триоле-альпо-трав

Затем акаций-арией всех радует, объяв.

Но в Скерцо вдруг, нежданно так всерьёз,

меж эвкалиптами слышны и бризом тубероз

 

три знаменитых Чохоместа несколько минут,

что Имя всей сонате в мире создают.

 

Пальмштрём ж во время исполнения синкоп

со стула падает, свалившись как в окоп,

 

в то время как за письменным столом

Корф к новым опусам несётся напролом.

 

 

«Аромат»

 

Возбуждены от Корфа «Запахосонат»,

друзья открыли заведенье «Аромат»,

 

в котором, коротко коль излагаем,

продукт гостями не глотаем, а  вдыхаем.

 

К примеру, мелкие монеты бросят в автомат —

 

бальзамогорны стен вдувают аромат,

 

заказанный раздутым гостя носом,

и тот с восторгом пользуется спросом,

 

одновременно на экране с этим к аромату

картина с блюдом возникает — и за ту же плату.   

 

 

Ваятельное

 

Пальмштрём ваяет из своих перин

импрессии, как в мраморе —  гуртом:

богов и демонов, людей и бестий-образин.

 

Экспромтом, пуком ухватив перины пух,

он прыгает назад, проверить чтоб при том,

как лёгкокрыл творца в нём славный дух.

 

В игре же светотени он

зрит Зевса, Рыцаря, мулата-бегуна,

путан, и морду тигра, и мадонн,

 

и грезит: Вот Ваятелем бы — им

была бы Слава Старины бы спасена —

то был залит бы солнцем древний Рим.

 

 

Европейские книги

 

Корф негодует, и его уносят стопы,

когда он только видит книги из Европы,

 

в нём пониманья нет ума —

как вынести все эти центнеры-тома.

Его мутИт — как может Дух опять

в гробоподобьях оных пребывать,

 

раз лёгок Дух, так должен быть и он

во что-то лёгкое для сбыта помещён.

 

Но европейца тронет только тот,

кто в деревянный загнан переплёт.

 

 

Корф изобрёл вид шуток

 

Корф изобрёл вид шуток, от которых лишь

в уморах через многие часы лежишь.

 

Так: кто их слышал, хоть от скуки был бы хмур,

в себе их носит как бикфордов шнур,

 

а ночью вдруг в постели, шутки в ком,

младенческим взорвутся хохотком.

 

 

Корфовы часы

 

Корф изобрёл часы, чей стрелок ход,

Поскольку обоюдоостры те на взгляд,

Направлен половиною вперёд,

Другой же половиною назад.

 

Они показывают два и десять вместе с тем,

одновременно три и девять на часах,

и кто глядит на них — уже совсем

пред Временем теряет всякий страх.

 

И в этом Корфовых Часов эффект,

в чьём Янусовом ходе ясно лишь одно:

(но для того и мыслился проект)

Само собою Время в них упразднено.

 

 

Часы Пальмштрёма

 

Часы ж Пальмштрёма принести должны,

мимозно были чтоб их действия нежны.

 

Кто их попросит — получает тот.

Уже случалось и не раз такое вот:

 

просимый с чувством, возвратит их ход

часок назад, а может забежать вперёд

 

на час, на два и три, и все их обретёт,

кто просит, так как в них участие найдёт.

 

В отличие от всех часов, имеющих завод,

в часах Пальмштрёма не играет роли ход:

 

да, это механизм сложнейшей из систем,

но всё ж с нежнейшим сердцем вместе с тем.

 

Защита от шума

 

Пальмштрём усердно создаёт свой шум:

частично как защиту от чужих шумов для слуха,

частично ширмой от чужого (третьего ли?) уха.

 

Так кабинет его (такой желал бы вольный ум!)

весь в трубах отопления, чей водяной самум

даёт сносить шумы иные огражденьем дум

 

при монологах, длящихся часы, хотя один

он, как оратор знаменитый из Афин,

который всё рычал в огне пожара, споря,

и с Демосфеном схож на берегу, у моря.

 

 

Мировой курорт

 

Пальмштрём основывает мировой курорт.

Заняв вершину у горы, как дивную корону,

он создаёт безветренную зону,

 

где как леченье практикуют, так и спорт.

 

Так, с помощью гигантской центрифуги,

напоминающей собой большой отель,

он шлёт назад любую грозную метель,

спокойными творя от вьюг досуги.

 

Недостижимая для холодов гряда,

недостижимая и фёном,

цветёт лечебница здоровья бастионом

и даже в зиму иногда.

 

Наука

 

Раз всё-таки решают оба, чтобы,

отбросив «но и если», ради пробы

 

с теориями их, как их докукой,

встать на колени перед подлинной наукой.

 

Наука ж, как известно всем из фолиантов,

не почитает всяких дилетантов,

 

а изо рта её звучит под спазмы

одно мурлыканье: «Фантазмы»,

 

затем она склоняется корягой

над специальною бумагой.

 

«Идём! — Пальмштрём, желая быть тактичным,

бросает Корфу, — Остаёмся с личным!»

 

Деноночелампа Корфа

 

Фон Корфом «Деноночелампа» изобретена:

тот, кто ввернуть её не прочь,

и светлый день, задолго дотемна,

сам превращает тут же в ночь.

 

Когда на рампе Корф конгресса

всем демонстрирует эффект её раз пять,

никто, при  всём наличье интереса,

не может ничего понять:

 

как при вращеньи лампы наступает мрак —

звучит овация в ответ,

затем электрик Мампе зван (одет во фрак),

которому кричат: « Зажгите свет!».

 

Но факт, что только Корфа лампе

на деле вот такое смочь,

что день ей превращён уж в ночь,

всё ж  не доказан даже хэрру Мампе.

 

 

«Обед-газета» Корфа

 

Корф изобрёл «Обед-газету»:

как кем-то разворот её раскрыт —

становится тот тут же сыт.

И это без того, что стол накрыт,

какой-нибудь другой еды, чтоб съесть.

И каждый, даже в ком отчасти мудрость есть,

в обед спешит её прочесть!

 

 

Пальштрём как ночь

 

Пальмштрём как ночь хронометр кладёт,

его чтоб тиканье не раздражало слуха,

в сосуд где опий иль эфир, чтоб мокнул тот.

 

С утра он достаёт хронометр «со дна»

и, присягая для его поднятья духа,

кладёт уж в кофе, чтоб взбодрить «со сна».

 

Целительный сон

Перед 12-тью экспертами Пальмштрём

им демонстрирует «ДополунОчный сон»,

целительную силу чью крепит во сне своём.

 

Когда к 12-ти он сам собою пробуждён,

уже экспертов  полусон сморил,

а он, как молодой кобель, весь полон сил. 

 

Перевел Алишер Киямов