Юрий Колкер

 

С ЧЕГО НАЧАЛОСЬ

...ты спрашиваешь, когда начался упадок «великой русской литературы»?

Мне кажется, я знаю, когда. Но сначала вот что: не раз и не два в моей жизни я слышал — от людей, близких к природе, но далёких от литературы (от твоей матери, между прочим) — такое четверостишье:

Что-то рано осень
В гости к нам пришла.
Ещё сердце просит
Света и тепла.

Это изуродованный Плещеев. Вот уж он изумился бы такой переделке, оскорбился бы ею!

В оригинале третья строка читается так: «Ещё просит сердце». Ни Плещееву, ни его современникам, ни Пушкину, никому вообще в XIX веке в голову не могло прийти, что осень/просит — рифма. Зинаида Волконская или Смирнова-Россет только брови бы воздели, услыхав такое.

Началось это в 1905 году, в московском Литературно-художественном кружке. На подмостки взошёл юноша и прочитал стихотворение, где была рифма «камень-веками». Дантистки в первых рядах партера (сплошь еврейки) ахнули: как ново! как смело! Молодые литераторы в задних рядах и за игорными столами этажом выше, из державших нос по ветру, почесали в затылке, задумались, вспомнили призыв Зинаиды Гиппиус: «Ищите новые пути!»

И пошло-поехало. Цветаева в 1925 году рифмует уже бургомистру/выстрел, а ей кричат из партера: мало! круче заворачивай! Соснора завернул круче: чирикала/чернильница. Евтушенко не дал себя обойти: кромешный/крылечку. Успех — полный, стопроцентный. Мещане любят эпатаж.

В 1973 году выскакивает на сцену Додик Кауфман с утверждением, что в рифме есть прогресс — от низших форм к высшим! — и Давид Самойлов не одёргивает молодца, не говорит ему, что это прямая глупость. Центрифуга работает десятилетиями, и результат налицо: «великая русская литература» кончилась. С пустячка началось: бабочка крыльями взмахнула, а вышло цунами; так ведь по теории катастроф?

«Враг вступает в город, пленных не щадя, оттого, что в кузнице не было гвоздя...»

Ты скажешь: одна конвенция сменила другую; рифма уступила место ассонансу, — только и всего, — ничего катастрофического не произошло.

Я отвечу: рифма — служанка в аристократическом доме. Своей партии у неё нет. Она должна быть опрятна, незаметна и предсказуема, иначе выходит бабелевская горничная с белыми от распутства глазами. Рифму выпячивают те, у кого душа пуста, — те, кому сказать нечего. Рифму кровь/любовь можно отменить только вместе с русским языком.

И ещё скажу: свобода возможна только в рамках закона, закон же — не умственная конструкция, а природная данность, выявленная традицией в ходе народной истории.

Чем отличается рыцарь от смерда? Не латами, даже не смелостью, а — верностью.

2021-2022

 

 

ПОЭТ И КАВАЛЕРИСТ

 

В журнальных сведениях об авторах читаем:

 

Лермонтов Михаил Юрьевич, 1814-1841, поэт и кавалерист-гусар. Прославился после смерти; царь Николай I сказал о нём: «он мог бы занять место Пушкина». При жизни публиковался мало и поначалу слыл автором скабрёзным. Профессиональный военный, превосходно сидел в седле, отличался отвагой и необычайной силой рук (на спор шомпола завязывал узлом). Характер имел неуживчивый. Убит на дуэли в результате затеянной им склоки.

 

Всё это сущая правда, но некоторые подробности тут кажутся избыточными.

А между тем именно по этой схеме устроены все теперешние справки об авторах в журналах. Незачем говорить, что эти справки всегда пишут сами авторы. Каждый с упоением перечисляет свои заслуги перед человечеством, стараясь ни одной не упустить. Читаешь и глазам своим не веришь: автор подборки стихов рассказывает (разумеется, от третьего лица) о том, что у него есть учёная степень по физике и научные труды по термодинамике, оптике или квантовой механике. Зачем это знать читателю стихов? Если ему стихи понравились, и его заинтересовала судьба автора, — возраст и страна, где тот живёт, удовлетворят первое любопытство читателя. Незачем ему знать, что поэт — превосходный наездник. А если читатель голову потеряет от любви к автору, то уж сведения он разыщет сам, этой работы другим не уступит.

В справке о Лермонтове (разумеется, вымышленной) одно из определений лишнее: кавалерист, гусар, профессиональный военный. В справке о живущем авторе и слово поэт — лишнее: сами стихи должны сказать читателю, что перед ним поэт. Если я не верю автору, я откладываю его сочинение и сведений о нём не читаю. Для меня он не поэт, не прозаик. Учёная степень по электронике его не выручит.

Можно и то добавить, что «живущий несравним». Дайте человеку умереть, а уж потом решайте, кавалерист он был или поэт. Иногда и тут решение затягивается. Про Лермонтова точно известно, что он был поэт, а насчёт Хлебникова, Маяковского или Евтушенки существуют разногласия.

И то ещё не мешает помнить, что поэт — не профессия. Это лишь в субсидированной литературе, не к столу будь помянута, додумались, что можно жизнь прожить, кормясь от вдохновения. Муза — не дойная корова. Глупо и стыдно читать: «поэт и журналист» (я недавно прочёл такое о себе в одном американском журнале и почувствовал себя оплёванным; написали бы уж лучше: «поэт и кочегар»; в кочегарках я стихи сочинял, а на  бибисях от голода спасался). Есть очень немного слов, выдерживающих соседство со словом поэт. Оттого и назвать себя поэтом, когда пишешь эти окаянные справки, так невыносимо трудно, даже если тебя величают поэтом иностранные энциклопедии. Никто ведь не решится провозгласить себя пророком или святым. Библейский пророк Амос говорит о себе: «Я не пророк и не сын пророка».

Прозаик — это профессия, да и то не всегда, но про Лермонтова или Пушкина, оставивших замечательную прозу, не скажешь «поэт и прозаик», потому что опять глупость получается. Слово поэт, произнесённое всерьёз, заслоняет и отменяет все прочие.

2021-2022