Александр Урусов
По ту сторону
(Из Потусторонних историй)
Большая часть земной поверхности занята водными пространствами, недоступными для поселения, да и на суше не везде живут люди: холод полярных стран, безводность Сахары препятст-вуют селиться человеку».
П. Виноградов. Учебник всеобщей истории. Часть I, Древний мир. Лейпциг, 1920 г.
– Вот послушай, пап, что я нашел в книжке, у тебя тут в шкафу пылится, слушай: счастье Колумба продолжалось не долго – ему пришлось вполне испытать неблагодарность современников к великим людям. Испанское правительство было недовольно тем, что вместо богатых цивилизованных государств Китая и Индии, экспедиция наткнулась на первобытные страны, населенные краснокожими дикарями, – а дальше послушай, пап, почти прям про твою историю. – Враги Колумба успешно интриговали против него. После третьего путешествия его привезли в Испанию в цепях, и он с трудом оправдался от обвинений. После четвертой экспедиции он окончательно впал в немилость и умер в горе и бедности... Ну, тут надо сделать оговорку, что у нас еще не так все грустно. Что скажешь?.. Слышишь, пап? Ты слушаешь меня? Ты что, заснул? Папа, что с тобой?!
Его отец полулежал в кресле, как-то неестест-венно свесив набок голову. Глаза были открыты, но закатились, смотрели куда-то вверх и не видели склонившегося над ним сына. И в комнате, за минуту до этого наполненной ярким утренним солнцем, неожиданно потемнело, и в окне сгустился предгрозовой сумрак.
– Папа, ой! что с тобой? Слышишь меня, пап?
Он наклонился к отцу, начал тормошить, старался, обхватив за плечи, приподнять и зачем-то усадить ровно в кресле, потом начал искать пульс на запястье, наклонился к его лицу понять, дышит ли он. Отец дышал, но как-то вяло, и таким же вялым был пульс.
– Виктория! Иди сюда, быстро! С отцом плохо! Быстро!
Сестра вошла в комнату с видом скорее раздраженным, чем озабоченным.
– Что, опять обморок? Проверь, дышит?
– Дышит, но как-то странно, еле-еле. Глаза теперь закрыл, как будто спит.
– Это у него часто случается, когда ему хочется вызвать по себе слезу сочувствия. Попробуй пошлепать его по щекам, помогает привести в чувство.
– Не хочу, боюсь.
– Тогда позвони врачу.
– Его врач отдыхает в тропиках, точно не ответит.
– Похоже на летаргический сон. Вызовем ско-рую?
– Не знаю, думаешь надо вызвать?
– Я не думаю, думай ты, меня его обмороки уже достали.
– Животное бесчувственное, он твой отец!
– Не уверена.
– Свинья.
– Вот ты точно – его сын, на тебе прям его клеймо стоит. Про мать не забыл, что он с ней сделал?
– Перестань, нужно что-то решать, срочно. Нельзя ж его так оставить.
– Почему? Или придет в себя, или отдаст Богу душу. Но вряд ли его там примут.
– Не ожидал от тебя такой злобы.
– Тебе тоже бы к врачу, лечить голову. Ладно, делай что хочешь, мне надо выйти, позвони если что…
Ватная мгла обступила меня в момент, когда сын произнес: «...впал в немилость и умер в горе и бедности».
Вся их дальнейшая перебранка, все их слова до меня доносились теперь лишь в виде какого-то шуршания. Я знал, что они спорят о вещах, меня касающихся, ссорятся, но смысл разговора был от меня абсолютно далек, слова исходили из совсем другой жизни, ко мне не имеющей теперь никакого отношения.
Я куда-то бреду в темноте, спотыкаясь, потом мрак расступается, и я вижу, что оказался на голом бугристом поле, очень похожем на пустырь, недалеко от дома из моего детства на берегу Москвы-реки. На пустыре раньше была какая-то химическая фабрика, сгоревшая во время войны.
Остановился, хочу оглянуться на мой дом, увидеть что-нибудь из детства, но оглянуться не получается, будто кто-то, уже мертвый, мешает, и я понимаю – это другое время, позади меня всё сгорело, как та фабрика. Как и всё, что случилось задолго до моего рождения.
А передо мной другое время, может быть – будущее, оно уже наступило и стало унылым пустырем. Вообще-то времени как такового нет, или есть, но одно общее, один лишь момент, где присутствует и прошлое, и настоящее, и этот пустырь. Далеко впереди видятся холмы, размытые туманом, а здесь на пустыре ровный унылый свет, не солнечный, а какой-то искусственный, белесый, вполнакала. Под ногами кучки мусора, обрывки исписанной бумаги, раскуроченная пишущая машинка «Ундервуд». И тут же: старый противогаз, ржавое велосипедное колесо, консервные банки, бутылки, осколки. Я перебираю ногами в этом мусоре, но вряд ли двигаюсь вперед. Скорее пространство вокруг меня изменяется, сжимается, расползается, бугриться пустырь, и вдруг впереди образуется нечто вроде подсобки, вагончика без колес. Или нет, теперь кажется, что это кухонька на участке родителей из того же далекого детства или деревенская банька.
Вид ее слегка колеблется, она то удаляется, то приближается, будто кем-то настраивается фокус.
Я часто вижу сны наоборот.
Они начинаются с какого-нибудь жуткого происшествия: я умирал, попадал под машину, тонул в омуте, в меня стрелял человек, похожий на распух-шего от крови комара, но потом все как-то удачно возвращалось к долгой и счастливой жизни, к чаепитиям с мамой и папой, вернувшимися в мой сон из небытия. Все заканчивалось настолько благостно и фальшиво, что я в ужасе просыпался.
И показавшаяся впереди кухонька кажется мне сейчас таким финалом фальшиво-успокоительного сна, я ведь уверен, что сплю (тем более в шелесте разговоров моих детей я расслышал: летаргический сон). Пришло на ум, что мое будущее скрывается как раз в той кухоньке из прошлого, так все сплелось.
Одновременно (а все мысли приходили, прихо-дят, придут ко мне одновременно) кухонька стала превращаться в свидригайловскую баньку с паука-ми.
Строение будто стоит совсем близко, нужно лишь пройти свозь мусор какой-нибудь десяток метров, но подойти не получалось, я бреду, я в бреду, во времени, а не в пространстве, и под ногами что-то мешает переступать, я посмотрел, а там рассыпанные по земле огромные канцелярские скрепки и вроде шевелятся, когда я на них наступаю, они цепляются мне за ноги, хотят, видимо, неизвестно к чему меня прикрепить. Нелепо подпрыгивая и увиливая от скрепок, я добрался до баньки.
Рядом с узенькой дверью внезапно образовался первый увиденный здесь человек, дородный, с широкими и крутыми плечами. И я сразу поверил, что это и есть Свидригайлов. Может, он здесь соединяет времена? Но скорее все-таки он – бес, творящий свою мечту. Вежливым жестом пригласил меня войти в баньку.
Я послушно принял приглашение, хотя прекра-сно знал, в какое путешествие может пригласить этот Аркадий Иванович.
Втиснулся в дверь, и, втиснувшись, оказался внутри неожиданно просторного помещения. Было темновато, по стенам возможно и ползали пауки, но главными были не они, конечно, а сидящие на лавках похожие на людей существа.
Типа посетителей в каком-нибудь казенном учреждении, или в приемной врача.
Скорее у зубного врача – на лицах читалось терпеливое страдальческое ожидание.
Но потому как потянулись глазами в мою сторону, понял: ожидали эти люди не визита к врачу, который бы избавил их от боли, а меня, Я многих сразу узнал, хотя в физическом мире мы никогда не встречались, да и не могли встретиться – я их придумал, но бросил, не дописал, не сделал героями своих историй, а они все-таки явились, тут как тут меня поджидают, недописанные.
Первым, у самого входа сидит Грядущий хам, фигура с четко выписанной хамской рожей, с усами, но лишь с приблизительно набросанным мундиром, босиком, сапоги держит стоящий перед ним на коленях Денщик; рядом Черный человек, весь в саже, но с мертвенно бледным, как мел, лицом; дальше Оратор, у него изо рта торчит паровозная труба; Девочка Туся в розовых трусиках; Рыжий – толпа веснушек на лице с маленькими глазенками, но при отсутствующем теле; Оленька-философ по жизни, смотрит на меня с надеждой; Российский имперец в галифе и орденах; Сочинитель гимнов Дугинский с клочковатой бородой под Распутина; Нескромная Наталья, голая, но в белых носочках; Младший брат тещи; Ядовитый подросток; Катерина Медичи; Толстенькая Гнида; Лысая Медея; Путник без головы в зеленом шлафроке; Дедушка-негодник с любезной улыбкой; Безумный писака, не помню уж, зачем он был нужен, может что-нибудь автобиографическое.
И много других, почти совсем забытых фигур.
При виде этого собрания недоперсонажей я рассеянно думал, что слишком часто втирался во всякие узкие щели в окружающей нас стене и редко что там находил, вот и сюда втерся, и оказался среди теней, чуждых мне теперь умозрительных теней. Еще и Свидригайлова ко мне сюда занесло, самого затасканного с его банькой персонажа. Сам и без того весь в цитатах, в реминисценциях, в перепевах, а тут еще он, да и другие все: призраки, мертвяки.
Хоть бы кто-нибудь из живых – никого! Хотя нет, вот среди теней появилась моя первая любовь, живая, но не совсем в своем облике, очевидно в чьем-то чужом воображении, в чужих мыслях, и в тех мыслях – много скабрезного, нездоровой страсти, там она, кажется, тоже будет скоро покойницей, но пока живая, молодая и красивая. Я же, якобы, буду причиной ее смерти, а она – моей. Кто-то в баньке упорно гадает на покойницу, пауки плетут для меня свою липкую паутину, время застыло.
В баньку вошел пресловутый Свидригайлов, сел на лавку, рядом с Хамом, был задумчив.
– Знаете, мне сдается, вы тут надолго. Между землей и небом. Вот и будет вам чем заняться. Вы ведь тоже, мне чудится, писчую бумагу мараете? Угадал? Тогда смотрите, сколько здесь работы – сколько людишек недописанных, раздетых, ждут не дождутся, чтобы вы их творчески довоплотили, приодели, наградили речью. А там, – он указал вглубь неожиданно образовавшегося коридора, – там библиотека. Много книжек, из которых набираться вдохновения, вон стоит впереди всех мой создатель, а там Стерн, Ремизов, Флобер c'est toi, Беккет, Данте, Чехов, еще кто-то, не знаю, как зовут, но гениальный. По мне, так было бы лучше без них – одно душевное расстройство, сколько духовной муки, вредной философии, про веру промолчу. И полно пауков по углам. Мне, знаете, именно в таком роде иногда мерещится эта их вечность, самого себя цитирую. А вы что, в своих романах тоже старушку зарубили? На вас не похоже, по виду.
Я слушал совершенно опустошенный, со мной что-то случилось, но что? Сон тянется муторно и бесконечно. Но конец близится. Можно ли проснуться?
Представьте себе лошадь, изображающую старую англичанку. В дамской шляпке, с цветами и перьями, в розовом платье, с короткими рукавами и с розовым рюшем вокруг гигантского вороного декольтэ, она ходит на задних ногах, нелепо вытягивая бесконечную шею и скаля желтые зубы. (В. Ходасевич)