Эльзэ Ласкэр-Шюлер

Книги «Мои чудеса»

и «Еврейские баллады»

Книга «Мои чудеса» 1911 года

Теперь дремлет моя душа

Шторм повалил её стволы,

О, моя душа была лесом.

Слышал меня плачущей ты?

Раз в твоих глазах робость застыла.

Ночь сыплет звёзды

В мою пролитую кровь.

Теперь дремлет моя душа

Робко на цыпочках.

О, моя душа была лесом:

Пальмы давали тень,

На ветвях висла любовь.

О, мою душу в дрёме утешь!..

Прибытие

Я прибыла к цели моего сердца.

Дальше ни луча не ведёт.

Мир оставила я за собой,

Звёзды взлетев: золотые птицы.

Раздувает лунность башней темнота —

… О как тихо меня сладкозвучие выпевает...

Но мои плечи вздымаются — высокомерные купола.

Голос Эдема

Яростней, Ева, признайся в блудливости:

Змей был причиной твоей тоски,

Его голос блуждал твоими губами,

И укусил он тебя в румянец щеки.

Яростней, Ева, признайся в надрыве,

В тот день, после Бога суда,

Ты с самой рани на свет глядела

Из слепоты твоей чаши стыда.

И огромна

Из твоего лона

Сначала как его наполненье дыша,

Сама себя создав,

Появлялась

Бога душа...

И она росла,

И над миром стояла,

Её начало

До всех времён,

И в твоё тысячесердье

Назад возвращалась...

Пой, Ева, твою робкую песнь одиноко,

Как тяжёлых капель в твоём сердце стук,

Освободи горло мира от слёз потока

Как от бус движением рук.

Как свет луны на твоём лице —

Ты красива...

Пой, пой, послушай: в опьяненье

Ночь ничего не знает о том что случилось.

Бушеванье глухо повсюду —

Твой страх катится вниз по уступам земли,

Как с Божьей спины.

Нет ни пяди отдохновенья между тобой и им.

Спрячь себя глубоко в зрачке ночи,

Дабы твой день послемрачие б нёс.

Небо удушливо, что пригнулось над звёздами —

Ева, пастушка, то воркованье в Эдеме

Синих голубей.

Ева, от кустов последней ограды ещё обратно вернись!

Не бросай собой тень за неё,

Обольстительница, отцвети.

Ева, ты жара слушательница,

О белопенная гроздь,

Ещё отбеги от конца твоей самой тончайшей из ресниц!

В твоих глазах

Синь у тебя в глазах уже разлита ранью,

Но отчего же у меня трепещет сердце

От твоего в них неба.

На щёки мне туман лёг знобко-знобко,

И сердце у меня склонилось к умиранью.

Издалека

Ты сердцем светел как ночь.

Я могу это видеть:

Ты думаешь обо мне — остаются все звёзды.

И как луна из золота твоя плоть,

Издалека она

На неё светит.

Где по нраву смерти оставить моё сердце?

Всегда мы несём сердце к нам от сердец.

Ночь, где сердце стучит,

Единит наши пороги.

Где по нраву смерти оставить моё сердце?

В колодце, который чуждо скрипит,

В саду, который окаменело стоит...

Смерть бросит сердце в его уносящую реку.

Я страшусь ночи,

В которой нет ни звезды.

Ведь в моём сердце бесчисленны звёзды

Золотят твоей крови гладь.

Необъятно расцвела любовь из нашей любви.

Где по нраву смерти оставить моё сердце?

Тихо сказать

Себе ты забрал все звёзды

над моим блуждающим сердцем –

мысли спутались и, витая,

в танце кружить принуждают.

Всегда ты делаешь это,

чтоб меня отовсюду видеть,

и силы моей жизни

от этого иссякают.

Я не могу и вечер

перенести за оградой,

в зеркале тёмном ручьёв

найти своё отраженье.

У архангела ты

очи похитил,

но лакомлюсь я

мёдом разлитой их сини.

Где – сама я не знаю –

идёт ко дну это сердце?

Быть может – в длани твоей,

настигающей плоть мою всюду.

Древний тибетский ковёр

Твоя душа, мою что любит без ответа,

Её лишается уже в канве ковра с Тибета.

Хотя лучи в лучах так влюблены тут краски,

По небу звёзды принимая друг от друга ласки.

На роскоши ковра в покое только наши ноги,

Хоть-в-петлях-тысяча-дорог-но-в-тысяче-нам-нет-дороги.

О, сладкий ламы сын на троне, в мускусной надежде

Губами как ты долго губы у меня уже целуешь,

И сколько лет щека к щеке уже мы, вытканные прежде?

Я печальна

На губах у меня

след твоих поцелуев тускнеет,

ты меня

уже больше не любишь.

А как ты вошёл –

это сердце взлетало

на сладчайшей струе

к синеве парадиза!

Теперь

его подрумянить

хочу я, как вялую розу

меж бёдер румянят блудницы.

Небо в наших глазах умирает,

они уже полузакрыты.

Луна стала ветхой,

больше ночь не очнётся.

О ней

ты вспомнишь едва ли.

Куда же теперь

с этим сердцем?..

Вечер

Подыши на изморозь моего сердца

И, если щебетанье услышишь ты,

Не страшись его чёрной весны.

Всегда льдисто призрак чуда думал обо мне

И сеял болиголов под моими ногами.

Теперь на моей плоти в звёздах сияет

Надпись: Плачущий ангел.

Подыши...

И ищу Бога

Я лежала всегда пред моим опьянённым сердцем,

Никогда не видела утра,

Не искала Бога никогда.

Но теперь я лежу у моего ребёнка,

У его золотых частей тела,

И Бога ищу.

Я устала от дремоты,

Зная лишь ночь в лицо.

Но я страшусь рани,

У которой облик

Задающих вопросы людей.

Я лежала всегда пред моим опьянённым сердцем:

Но теперь я лежу у моего ребёнка,

У золотых частей тела его.

Тоска по дому

Языком не могу овладеть

Этой холодной земли

И идти по ней легкой походкой.

Даже те облака, что плывут надо мною,

Ничего не несут мне.

Ночь — владычица-мачеха здесь.

Не могу о лесах фараона не думать,

И целую изображенья звёзд моих неустанно.

И от них уже светятся губы,

Речь звучит словно из отдаленья,

И сама я – с картинками книга

У тебя на коленях.

Но слезами тканным покровом

Лицо твоё скрыто...

Птиц моих переливчатых перья

От ран превратились в кораллы,

На оградах садов

Каменеют их мягкие гнёзда.

Кто ж помажет

Мёртвых дворцов моих главы,

Их зубцы золотые –

Венцы праотцев,

Чьи мольбы

В священной реке затонули.

Отдохновение

Я странствовать хотела б с тихим человеком

По горным кряжам родины моей,

Вздыхая над любым ущельем

И в них порывами ветров.

Везде б склонялись кедры

И иссыпались бы в соцветьях.

Но на моих плечах

Гнёт крыльев.

Я вечное ищу, тихие руки:

Я странствовать хотела б с родиной моей.

Мария из Назарета

Грезь, медли, Мария-девушка —

Везде гасит ветер роз

Все чёрные звёзды.

Баюкай на руках твою душеньку.

Все дети прибудут на ягнятах,

Курчаво-лохмато проскакав,

Чтобы Боженькина видеть.

Также много цветов кустов

Мерцая с оград,

Также тут большое небо

В коротком синем платье Его!

Кэтэ Парсэнов

Ты чудо в этой стране —

Розовым маслом оно течёт

Под твоей кожей.

От твоих золотистых волос

По глотку отпивают сны,

Чей смысл раскрывают поэты.

Перед золотом ты темна —

На твоём лице приходят в себя

Ночи влюблённых.

Ты песнью вышита

По белокурой канве,

Ты видишься в Луне...

Всегда качаемая

Бамбуком.

Кэтэ Парсэнов — известная актриса.

Полнолуние

Тихо плывёт луна по моей крови...

Дремотных тонов глаза дня

Переменчивы зыбки —

Я не могу найти твоих губ...

Где ты, далёкий город,

Благославляющий благоуханьем?

Всегда смыкаются мои веки над миром —

Всё спит.

Книга «Еврейские баллады» 1913 года

Примирение

И звезда в лоно моё падёт...

Этой ночью мы хотим оставаться в бденье

И молиться на языках,

Звучанием арфам подобным.

Мы хотим помириться этой ночью —

Так много Бога струится над нами!

Дети — наши сердца, и хотели б

Забыться устало и сладко.

А наши губы хотели бы слиться —

Чего же ты медлишь?!

Не проводи границы

Меж сердцем своим и моим —

Вновь к щекам моим приливая,

В них твоя полыхает кровь!

Мы хотим помириться

Этой ночью.

Мы не умрём, если любовь

Наши сердца сольёт!

Этой ночью звезда

В лоно моё падёт...

Мой народ

Скала ветшает понемногу,

С чьим вытекала я истоком,

Чтоб песнопения мои петь Богу.

Но с русла, чьим напевам вторю,

Внезапно сброшена в себя пороком,

По плачущим камням в теченье одиноком,

Вдали я приближаюсь к морю.

Но и в отхлынувшей

Моей крови

Испорченом вине

Ещё звучит за годом год

Всегда призывным отзвуком во мне,

Когда ветшающей скалой с востока

Взывает к Богу

Мой народ.

Авель

Каина взиранье Богу не отрада,

Авеля лицо, златясь, сияет взором,

В Авеля глазах как соловьи поют из сада.

Песни Авеля всегда так нежно милы,

Их звучанье под его души призором.

В плоти Каина уже другим могилы.

Каин, ведь убьёшь ты брата нелюбовью!

Авель, Авель, небо всё окрашено твоею кровью!

Каин где? Мой гнев на вечно виноватом:

Певчую зачем убил ты птицу,

Кто была тебе любившим братом?!!

Авраам и Исаак

Авраам себе в Эдене строит скромное селенье

Из земли Эдена и листов его деревьев,

Учится, как с Богом говоря, понять Его веленье.

У жилища Авраама ангелам отдохновенье,

Каждый ангел Авраамом узнаваем:

Оставляет неба знаки крыльев их любое дуновенье.

Но однажды устрашило ангелов их сновиденье:

Исаак в тени дерев играл с козлами отпущенья,

Как бы в жертву принося их на съеденье.

Аврааму ж в сноведенье Бога слышится решенье:

К жертвеннику он приносит раковины моря,

Валунов его для жертвоприношения готовя украшенье.

Связанного сына Авраам несёт, взвалив на спину,

Чтобы в жертве праведность свою явить пред Богом,

Но в приязни к своему рабу не угодна эта жертва

Господину.

Агарь и Измаил

Ещё играли оба сына Авраама, взяв ракушки в руки

И в плаванье отправив их как корабли,

Но к Измаилу жался Исаак как в горе,

Предчувствуя: Агарь и брат покинут дом их вскоре...

И пели горестно два чёрных лебедя вдали,

И многоцветье мира омрачали скорби звуки.

И вот Агарь и сын её льют слёзы от разлуки,

И в их сердцах бьют слёз святые родники,

Но, точно страусам, нет тени им отныне,

А солнце жаром обжигает их в пустыне,

И утопают мать и сын в песках, что глубокИ

И белыми зубами негров их грызут от муки.

Иаков и Исав

С небожительницей девой у Ревекки кто сравнится:

Облаченьем лепестки роз носит эта ангелица,

И звезда с её лица струит свой свет.

И умелицы другой такой на свете нет,

Приготовить яство нежными руками,

Чья сладится ими золотая чечевица.

А при ней цветут Иаков как с Исавом,

Сласти получая как смиренны нравом,

Сласти, что она им подает с колен.

Чтоб ему служила только дева-чаровница,

Старший младшему всё отдал с первородным правом

И чащоб своих охот прорвал плечами плен.

Иаков

Иаков буйволом был стада,

Коли в беге в землю он вбивал копыта,

Искры сыпались снопами от её камней распада.

Пёстрых братьев он покинув с диким рёвом,

В лес бежал, чтоб кровь из ран от обезьян укусов

В реках утишать под древлих вод покровом.

И когда, разгорячён, он от усталости и боли

В небо, отражённое потоком, погрузился,

То улыбка засияла с буйвола губ смоли.

Иосиф будет продан

Ещё играли ветры с пальмами барханного откоса,

Но темный полдень лёг уже в пустыне.

К Иосифу не послан ангел был с небес в их благостыне,

И он рыдал, что за отца любовь к нему страдает ныне,

А сердце грезилось отца ему как молоко кокоса.

А братья пёстрою чредой тянулись вновь к востоку Бога,

И были сделанному ими уж совсем не рады,

И путь в песках лежал им скудным серебром награды,

К Иакова же сыну чрез барханов лунные громады

Уже вела торговцев караван судьбы Иосифа дорога.

О, как Иаков часто с жаром вопрошал Всевышнего о сыне,

Всевышний как Иаков был со млечнопенной бородою,

Иосиф верил, что отец взирает с облаков, встревоженный бедою,

Чтоб поспешить ему на помощь гор святых грядою,

И с этой верой засыпал под звёздами в пустыне.

Прелестный юноша был выслушан его нашедшим людом,

И в сыне от Иакова торговцы не нашли порока,

А как в рабе высокородном виделось в нём много прока, И так Иосиф в ореоле Ханаанского пророка

Был по пескам влеком навьюченным верблюдом.

Египет в праздности к нужде исполнен был презренья,

А в этот год пшеницу засуха сгубила.

Но караван вступил в Египет, и провидца сила

Иосифа в дом Потифара привела у Нила,

И там Иосифу вручились снов снопы прозренья.

Фараон и Иосиф

Изгнаны фараоном цветущие жёны –

благоухали они садами Амона.

Дух зерна овевает мои рамена –

в нем глава фараона почила:

золотая она! И сверканья полна

то раздвигает, то смыкает волна

веки его

водами Нила.

Но сердце его в сладчайшем из снов

кровь моя затопила собою –

десять взалкавших волков

пришли к моему водопою.

Вечно один и тот же сон

фараону снится ночами:

братьев моих видит он

и меня, томящимся в яме.

Став больше колонн, его длани во сне

тогда к ним простёрты с угрозой,

но сердце его в моей глубине

омыто на дне сладкой грёзой.

И каждой ночью в пшенице

слагают уста мои мудро

несметные сласти сторицей

на наше грядущее утро.

Моисей и Иисус Навин

Когда достиг лет Бога Моисей,

Он, выбрав иудея Иисуса,

Его помазал на правление страною всей.

Тогда Израиль пробуждённым стал от дрём,

Ведь сердце Иисуса освежало как источник,

И плоть народа библии ему служила алтарём.

А сёстры братом их в венце налюбоваться ни могли:

Святым терновником на нём нежно пылали кудри,

Его улыбка привечала звезду родной земли,

И это зрело перед смертью Моисея око,

Когда душою льва к Всевышнему взывал он одиноко.

Саул

Лежит Правитель Иудеи в бдении суров,

И каменный верблюд несёт его покоев кров,

Вокруг колонн снуют коты с поникшей головою.

Без проблеска в могилу сходит ночь,

Саулу вежды размыкать уже невмочь.

И плакальщицы все уже готовы к вою.

А ханааниане у его уже ворот.

Он вынуждает смерть свою вернуться в ждущий грот,

И потрясает сам, из пятисоттысяч булав, своею булавою.

Давид и Ионафан

В Священном Писании

Тесно сплелись наши судьбы.

Но наши детские игры

Хранимы теперь лишь звездою.

Я – Давид,

А ты – мой наперсник.

Когда мы сходились в забавах,

Подобно овнам тараня друг друга,

О, как ало кровь приливала

К сердцам нашим чистым! –

Как к бутонам в любовных псалмах

Под праздничным небом.

Но очи твои при прощаньи! –

Как тих ты бывал, на прощанье целуя.

Ведь что сердце твоё

Без моего

И что сладкая ночь для тебя

Без моих в ней звучащих песен.

Давид и Ионафан

Ионафан, пока, бледнея на твоих коленях, я во сне

Без страха сердцем празднично лечу во тьмы глубины,

Служи хранителем ты, на моём виске сияющей, луне,

Раз небо ты моё, раз ты в любви наперсник мне,

Пусть золото звезды достанется тебе, ведь мы едины.

Со стороны на мир взирая прежде, всякий раз

Я видел мир как бы в ручье холодным отраженьем,

Но вот теперь, когда он из моих струится глаз,

Омыт твоей любви служеньем...

Ионафан, возьми его слезой помазанника ты,

Слезой невеста кто теперь с любви преображеньем!

Ионафан, сладчайшей смоквы кровью

Ты ветвью с нею к моему склонился изголовью,

Ты на моей губе кольцо средь темноты.

Абигайль

Покинув отчий кров, пастушка облаченьем,

Она со стадом дромадеров в предрассветной стыни

У табунов несметных диких лошадей пустыни

На выпас гонит серебристых коз, реки руна теченьем,

И возвратится к ночи, что рассыплет аметисты звёзд по неба сини,

Тогда Саул, весь день за дочь тревожась, вздохнёт вновь с облегченьем.

И никогда такого с нею не случится:

Козу отбившуюся чтоб оставить у шакала,

Хотя б та кровью от укусов истекала,

А раз она козлёнка вырвала из пасти львицы!

Всё это было в предсказаниях слепца-провидца,

Но и при этом в Иудее каждая травинка трепетала.

Ребёнком на коленях у отца бывало засыпала Абигайль на троне,

Тогда изнемогала Иудея от Израиля правителя наветов,

Что разжигали злобу у враждебных хеттов:

«Гнилым стал скарабей в его короне».

Но верно берегла Луна добро хранителя Всевышнего

заветов,

И в Иудее лучники учились обороне.

«Пока у золотого Пастуха сияние души

не предавалось Всемогущим тленью.

Отец наш Авраам, — дочь посвяшал Саул, —

пастух, и остальные будут пастухами,

Сияние души у Авраама, стать чтоб вечным,

не затмевалось никогда грехами.

И как звезда она сияет ярко по Всемогущего

благословенью,

Как если бы Кузнец огонь души раздул

кузнечными мехами.

С таким сиянием души нёс и его Отец ягнёнка,

у принести по Господа веленью.»

Весной, когда поля покрылись зеленями снова,

Закрылись навсегда Саула очи,

И ангел, встретив Абигайль, со стадом возвратившуюся

к ночи,

Ей рёк: «Сияние души у твоего отца не тронет тленьем Иегова.»

Эстэр

ЭстЭр стройна как пальма в поле меж холмами,

От пшеницы веет сладостно её губами

И от празднеств в Иудее, что так долгожданны.

Ночь покоит сердце ей псалмами,

В залах слушают их тихо истуканы.

Лишь к Эстэр улыбки Ксеркса благосклонны,

Ведь везде Эстэр пред Божьим взором.

Молодые иудеи у Эстэр покоев, обступив колонны,

В честь сестры слагают песни и поют их хором.

Вооз

Руфь ищет везде

Золотые колосья

У шалашей сторожей —

С ней сладостно буря

Сердце Вооза

Волнует высокой волной...

… и бурей на ниве пшеницы

Сердце Вооза

К чужой жнице прибъёт.

Руфь

Меня ты ищешь у оград.

Твои шаги я слышу и вздыхаю,

И тяжелы как капли и темны мои глаза.

В моей душе в цвету любой твой взгляд

И полнит душу,

Когда мои глаза обращены ко сну.

Ведь у колодца родины моей

Остановился Ангел,

Поющий песнь моей любви,

Песнь Руфи.

Цебаот

Бог, я люблю тебя в твоём одеянии роз,

Когда ты из садов выходишь, Цебаот.

О, ты Бог-Юнец,

Ты поэт,

От твоих благоуханий одиноко я пью!

Первый мой лепесток крови тосковал по тебе,

Так приди всё же,

Ты милый Бог,

Ты Бог играющих детей,

У моей тоски твоей ТорЫ золото плавясь течёт!

Суламит

О, по твоим сладким губам

О блаженствах я слишком много узнала!

Хотя ощущаю губы Габриэля уже

На моём сердце горят...

И ночное облако пьёт

Мой глубокий сон как у кедров.

О, как машет мне твоя жизнь!

И я исчезаю

С цветущей на сердце мукой

И развееваюсь в пространстве,

Во времени,

В вечности,

И в вечера красках Иерусалима

Моя душа угасает.

Богу

Ты звёздам свет даёшь струить в добре и зле,

И этот свет струится по земной юдоли.

И у меня по лбу легла морщина боли

Короной с мрачным светом на земле.

Мой мир затих уже — но всё же

Ты от моей меня не отдаляешь доли.

Но где ж ты, Боже?

Как я хотела б отдаленью вопреки

Твоё услышать сердце, близостью согрета,

Чтоб из потока золотой твоей реки,

Исполненной тысячедушья света,

Добра и зла все близко слышать родники.