Александр Урусов
Скелеты
(из потусторонних историй)
Может быть, это точка безумия, может быть, это совесть твоя — узел жизни, в котором мы узнаны и развязаны для бытия
Осип Мандельштам
Есть такое крылатое выражение во многих языках про то, что у кого-то, мол, темные пятна в прошлом и оттого полно скелетов в шкафу. В этом, согласитесь, есть нечто мрачно потустороннее, хотя скелеты здесь присутствуют лишь в виде метафоры, ведь на самом деле даже самый отъявленный серийный убийца вряд ли хранит скелеты своих жертв в собственном шкафу. Ну, разве какой-нибудь патологический маньяк, каких, впрочем, сейчас развелось множество. Я не маньяк, не серийный убийца, поверьте мне на слово, и никогда раньше не думал, что в моем шкафу могут водиться эти самые скелеты, так как прошлое мое лучезарно и искрится, как снег в солнечный морозный день, и все мои проступки не тянут даже на самую пустяковую уголовную статью – ну, кому-то что-то когда-то приврал, где-то приукрасил собственный CV, не с тем дружил, не с той вступил в не те отношения, просрочил оплату, подписал не то письмо, выступил не теми словами, не там опубликовался и т.д. и т.п. Может вследствие этих моих провинностей кто-то и пострадал, но не думаю, что заслуживаю скелета в своем шкафу.
Но скелеты все-таки появились. И поведал мне об этом голос из моего шкафа. Но расскажу все по порядку, хотя какой может быть порядок в подобной чертовщине! Была ночь, я был один в доме, сидел за письменным столом в своей комнате, закончил свою обычную вечернюю писанину, перечитывал написанное и готовился отойти ко сну, как вдруг услышал голоса. В доме, повторю, никого, полночь, снаружи тоже тишина, а эти голоса шепчут и шепчут, и не у меня в голове (что могло быть даже нормально в нашем шизоидном мире), а откуда-то извне. И доходят до меня не из-за двери, не из окна, а именно из шкафа. Мой шкаф – старое громоздкое сооружение, и не из полноценного дерева, а из какой-то отходной древесной стружки и фанеры; к такому никто бы не обратился со словами: многоуважаемый шкаф! Набравшись куража, я в нем все-таки пошарил, перетряхнул висящие там пиджаки, брюки, даже в карманы пальто зачем-то залез и обнаружил там несколько затаившихся монеток и бумажку в пять евро. В шкафу было душно, пахло нафталином, но из живых – никого! Озадаченный лег спать, долго не мог заснуть, голоса продолжали шуршать, потом затихли, я уснул и во сне голосов не слышал. Но следующей ночью они опять вернулись. Теперь из шкафа звучала разноголосица: шепотки и негромкие восклицания, иногда вкрадчивые, иногда плаксивые, но всегда невнятные – понять, что они говорят и на каком языке мне не удавалось. И так продолжалось несколько недель – только в полночь и только если я бывал один – голоса исходили из шкафа, постепенно становились более внятными, почти обрели свойства речи, хотя и смутной, но русской речи. Отдельные слова часто непонятного мне значения не слагались в предложения, а были как бы сами по себе: в пузыре… шерстяной… горбатого гнул… не вижу мазы… монетизируй… конкретно завалишься… двадцать три лимона… инвестиции серьезные… перетерли с главным… застремал… нюхай воздуха… просочусь к ним… ликвидируй с концами… без бельма… геополитика не позволит… в несознанку… трансгендерная пакость… замочили пушистого… тварь гнилая… ништяк бля… довел до сведения… – и еще множество других, иногда матерных, которые связать в осмысленный ряд, понять о чем она, эта вроде бы русская речь, было невозможно. И заметьте, я живу не в Московии, все мои соседи – итальянцы, есть и иностранцы, но русских вблизи совсем нет. Однако кто-то, какие-то русские голоса хотят таким немыслимым способом общаться именно со мной, ведь если ночью я был не один, то шкаф молчал. Но почему общаться голоса хотят таким странным образом? Есть же телефон, электронная почта, я не скрываюсь!
Поначалу подумал, что хоть и не шизофрения, но что-то психически нездоровое в подобной ситуации явно присутствует. Слышать голоса, подумал я, это уже симптом. Чтобы не сойти окончательно в безумие, нужно спокойно перебрать возможные причины – физические и метафизические. И первой, как всегда, пришла на ум теория заговора. Например, секретная российская служба внедрила в стенку моего шкафа некий говорящий жучок: не подслушивать, а непонятными разговорами свести меня с ума. Но эта версия сразу показалась мне слишком идиотичной, даже для них. Рассмотрел возможный вариант из сферы религиозных верований: какие-то умершие недавно покойники оттуда просят помолиться за их грешную душу. Ведь согласно этим верованиям, в первое после смерти время они еще где-то рядом, обращаются к близким, просят помолиться, но ко мне-то, агностику, с подобными просьбами вряд ли бы обратились. Да и не умирал у меня никто из близких уже давно, и не выражались бы они подобными словами.
Хотя кто его знает, что делает смерть с душой человека, может она матом теперь клянет свою прошлую земную жизнь.
В мучительных раздумьях, к кому обратиться – к психиатру ли, к врачу по слуховым галлюцинациям, к врачевателю душ священнику? – прошли дни, а голоса продолжали звучать по ночам. И вдруг в ночь полнолуния, я опять был один, из шкафа послышалась не обычная разноголосая мешанина, а заговорил внятно тихий голос, в котором не было больше неприятного шелеста, появились фразы, выстроился смысл, который, как это ни странно, хоть и исходил из шкафа, но чем-то меня успокаивал.
«Скелеты не метафора, – сказал спокойно и внятно голос, — мы существуем на самом деле. У кого-то из вас, еще живых, огромное количество скелетов, шкафы ломятся, а у тебя я один. Не могу тебе открыть, за какой грех ты меня заслужил, это всегда тайна, может статься сам отгадаешь причину. Сегодня я здесь в одиночестве, но ко мне часто заходят проведать другие скелеты, знакомые и незнакомые, так что порой шумят, гвалт стоит и суматоха, да ты и сам слышал».
Голос сделал паузу, а я успокоился: да, конечно, я сошел с ума, это уже диагноз, врачеватели вряд ли помогут, нужно отнестись к голосу спокойно, не паниковать, но искать причину моей болезни именно в словах, исходящих из шкафа. Волнение улеглось, и я даже мысленно отметил, насколько назвавшийся моим скелетом голос выражается интеллигентно, даже литературно, в отличие от предыдущих шепотков, и в этом очевидно есть какое-то мое сочинительское влияние, ведь говорит мой скелет из моего шкафа. И поскольку я теперь уже точно сумасшедший, могу среди прочего оценить изысканную манеру моего потустороннего гостя.
Скелет опять заговорил, как бы отвечая на мои мысли:
«Можешь считать себя сумасшедшим, но ошибаешься, когда думаешь, раз шкаф твой, то и скелетом ты тоже владеешь. Тебе важно понять, что мы не принадлежим ни шкафу, ни хозяину шкафа. Даже те из вас, кто любят покрасоваться, говоря про скелеты в шкафу, на самом деле не верят, что мы – скелеты независимые и самодостаточные. Вина, за которую человеку полагается скелет в шкафу, не имеет ничего общего с уголовным кодексом, как ты давеча рассуждал. Никто в вашем, потустороннем для нас мире, не знает, что мы, хоть и существуем вне физического тела, но являемся полноправными существами, сущностями, если быть более точным в терминах. И многие из нас весьма злопамятны и мстительны. Мы любим, собравшись, вспоминать обстоятельства ваших деяний, взвешивать вину, докапываться до причин, срывать тайные покровы – сам подберешь нужные эпитеты. Мы бы хотели, чтобы ты наши истории обнародовал, опубликовал. В вашем мире вы совсем погрязли во лжи и было бы полезно придать огласке кое-какие ваши секреты. Хотя надежды на оздоровление, пожалуй, нет никакой. Тебе нужно в преамбуле к будущей публикации правильно обозначить связь между человеком-злодеем и скелетом из его шкафа. Скелет не соучастник, а небеспристрастный свидетель злодеяния. И повторю: человек-злодей не хозяин скелета, мы находимся в сложных отно-шениях как бы двух визави». Хотя и не можем, конечно, смотреть в лицо, в глаза друг-другу».
Я молчал, мысленно молчал, то есть мозги мои замерли, не понимая, куда и как извилинам шевелиться, чтобы усвоить услышанное. Повисла пауза, прошло какое-то время, голос тоже молчал, видимо понимая, что мне нужно прийти в себя. И я частично пришел, и мне стало ясно: скелет или некий голос, назвавшийся моим скелетом-визави, но мне не принадлежащим, пригласил меня к общению с ним и другими скелетами, к этакому творческому общению.
Но предупредил, что я не смогу поглядеть ему в глаза (у них же не глаза, а пустые глазницы?) Это все было, конечно, уже далеко за гранью, ведь даже в приключившимся со мной безумии должны же быть разумные пределы, а тут, пожалуй, мы их переступили. Скелеты, диктующие истории о проделках неких своих визави, и предлагающие их опубликовать – это уже явный запредел...
«Ничего-ничего, – успокаивающе проворковал мой скелет, – понимаю твою растерянность, такого ведь никогда еще не случалось, а что выбрали тебя – так это случайность, так уж легла карта. Но про запредельность – это ты оставь, в историях, которые мы тебе наговорим, будут конечно жуткие факты, но передать ты их должен без всякой литературщины, это не фантастика должна быть, не фэнтэзи, а реальность. Грязь, кровь, подлость, коррупция и прочие ваши вполне земные гадости. Вот так, просто. Ты пока переваривай наше предложение, готовься, подумай, в каком виде истории подашь. И не отчаивайся – считай, что это такая удачная оказия, счастливый номер тебе выпал, у нас-то сюжеты похлеще будут, чем ты выдумываешь. Жди продолжения, будем на связи!»
Голос замолк, наступившая тишина показалось мне звенящей. Зачем-то опять полез в шкаф, и там опять никого не нашел. Так, значит – думалось вяло и тягуче – приключилось крайне необычное событие, сейчас я лягу, постараюсь заснуть, потом проснусь утром, вспомню вчерашнее, решу, что это был сон, странное сновидение с этаким фантасмагорическим сюжетом. Хорошо бы его использовать, попробую включить в будущий роман. И обязательно позвоню утром Юлии, чтобы побыла со мной в эти дни и, главное, ночи. На всякий случай. Давно следует как-то обустроить наши отношения, а тут как раз она своим присутствием могла бы мне помочь.
Ничего не помогло.
Голоса из шкафа мне слышались все равно, присутствие Юли им не мешало. И она, естественно, ничего не слышала. Чтобы скрыть собственное сумасшествие (а я продолжал считать происходящее сумасшествием), мне пришлось что-то придумывать, рассказывать своей подруге небылицы о головных болях, о том, что вынужден иногда отключаться от мира, мне в больную голову приходят разные странные идеи, повороты, эпизоды для моего замысла. Ты ведь знаешь, я давно замыслил такой странный фантастический роман с привидениями. Не обессудь, но иногда я буду как бы отсутствовать, замыкаться в себе, что-то писать, может даже бормотать всякие глупости, а тут еще и голова раскалывается.
Моя Юлия, она добрая женщина, сделала вид, что моей неказистой выдумке поверила.
А я сдался – понял, что отказаться от общения со скелетами невозможно. Мой скелет, он назвался Шурой (так и меня звали в детстве), дал отмашку своим собратьям и на меня ушатами полились их истории. Говорили путано, торопливо, иногда вдаваясь в мелочные подробности, было ясно – у них нагорело, им нужно выговориться, излить душу. Тотчас же поперхнулся – а есть ли у скелетов душа? И где она там скрывается? И есть ли сознание? И подсознание тоже есть? А каким образом они мне свое наболевшее рассказывают? Рассказывали скелеты по-разному, кто как умел, складного там было мало, разобраться в том, что за злодеяние, кто его совершил, в чьем шкафу тот или иной скелет пребывает, за что он провинившемуся назначен – было очень трудно, и сильно осложняло мне задачу как-то все упорядочить, привести к общему знаменателю, выбрать нужный дискурс. К тому же говорили они языками разными: воров в законе, убийц, маргиналов, финансовых проходимцев, олигархов, жуликов, министров, депутатов, солдатни, наемников-головорезов. Были особые случаи: один скелет говорил довольно складно, потому что, как он пояснил, являлся скелетом какого-то кремлевского журналиста, но историю рассказал удивительно подлую и мерзкую.
Большинство словоизлияний было сложно превратить во внятный текст из-за сумбурности изложения и обилия матерной составляющей. Сейчас ведь в русской речи – а все эти говорящие скелеты, представляли исключительно российскую реальность – одним и тем же табуированным глаголом или прилагательным передается масса совершенно различных действий или признаков. Не буду приводить примеры, они и так у вас на слуху.
Своими рассказами скелеты как бы сдирали кожу с поступков, с событий, и те являлись во всей скелетной наготе. То, что в видимой нам жизни часто приодето, прикрыто ложью или так называемым здравым смыслом (не могу поверить, такого просто не может быть), они обдирали до сути. Ведь чем масштабнее государственное, например, злодеяние, тем старательней вокруг него выстраивается куча не просто банального вранья, но мощной патриотической мути, и вот уже и скрывать ничего не надо – злодеяние превращается в великий подвиг, и одураченное население восторгается и благодарит авторов. Но авторам преступлений от своих скелетов не скрыться. Они рано или поздно отомстят, – уверен мой Шура. И инструментом мести скелеты выбрали меня.
Пытался понять в чем суть этой мести скелетов: предать гласности то, что скрыто, выставить напоказ? Определить вину? Пробудить, выспренно говоря, совесть? Но у кого? Мне пришла мысль, что скелет в шкафу – может это и есть та самая пресловутая совесть? Я сам в возможность пробудить ее у людского населения не верил и не верю, ведь даже сочувствие жертвам у нас часто лишь слезливо-показное…
«Что это ты там про совесть придумываешь, – вторгся в мои размышления Шура, – и даже нас в какие-то подрясники обрядил. Мы только свидетели и хотим вам показать всю вашу мерзость. Это месть, повторяю. Мы оценок не даем и ничего не пробуждаем».
Что это именно так, я убедился, когда один скелет поведал историю профессора философии, серийно расчленявшего своих молоденьких студенток. Его скелет не без удовольствия, мне показалось, описывал процесс изнасилования, убийства и расчленения трупа речью самого профессора, в которую тот вставлял элегантные французские словечки. Видимо от него и пошло это самое vis-à-vis. Скелет сказал, что профессора поначалу вроде бы осудили, но позже тихонечко отправили на психиатрическое излечение, а потом и вовсе выпустили на волю продолжать свои крайне актуальные исследования про философа Ильина. Подумал, что из этой жути могла бы получиться вставная новелла в духе «Парижских тайн», хотя сам я вряд ли бы за такой гиньоль взялся. Другие истории были менее затейливыми, обычная черная хроника – материал для трибунала, который до трибунала не дошел и не дойдет, концы в воду надежно спрятаны, и я вред ли помогу вытащить их на свет.
Начало казаться, что во всей этой так много обещавшей затее как-то внезапно затерялась, скрылась от меня ее цель. Если не про совесть пробудить, то зачем весь этот труд, эта fatica, как говорят итальянцы? Предать гласности – чепуха, все эти истории, если очень захочется, можно найти в журналистских расследованиях в интернете. И никого они особо не пробудили, общественное мнение движимо очевидно какими-то другими механизмами, часто донельзя извращенными. Использовать для своих писаний – так я далек от криминального жанра. Кое-какие сомнения зародились и у моего Шуры. Хотя он и пытался немного подбодрить меня, настаивал продолжать, найти нужную форму.
«Считай, что наши истории – эта наше скелетное самоутверждение. Выбери себе псевдоним, пиши от нашего имени. Это ведь наш вызов вам».
В сомнениях о целях миссии, я все-таки продолжал записывать скелетные самоутверждения подряд, потоком сознания, автоматическим письмом без всякой литературной обработки, как и советовал мой Шура.
Теперь потоком шли истории о солдатских буднях с отрезанием голов у пленных, о смертельных марш-бросках по минному полю, и о прочих военных точках безумия. Была еще масса сбивчивых нервных рассказов об отравлениях. Нервных оттого, видимо, что отравления каких-то предпола-гаемых врагов режима производились нервно-паралитическими ядами, а тех, кто отравлял, тоже незамедлительно отравляли теми же ядами. Там было обилие технических подробностей, чуть ли не химические формулы мне абсолютно недоступные приводились, к тому же повествование разбавлялось густым матом. Путаницы в историях было много оттого, что убивавшие пытались оправдаться тем, что выполняли приказы начальства, начальство же, пытаясь выйти сухими, вменяли исполнителям излишнее рвение.
Чуть в сторонке толпились истории скелетов-доносчиков, их было великое множество и в содеянном они обычно ничуть не раскаивались. Было много перепалок между скелетами: кто-то свои истории преподносил пафосно, кто-то вроде бы стыдился.
Особняком в этом месиве стояли истории скелетов главного пахана, у него, как я понял, скелетов было великое множество – но все они так или иначе повязаны между собой и значились под его именем. Даже Шура, которому был естественно присущ мой скепсис и умеренный цинизм, выделял скелетов пахана из общей скелетной массы – не почитанием, боже упаси, но признавая сверхчеловеческую злодейскую природу этого типа. Там сияла патологическая лживость, мстительность, запредельная жажда власти, но и закомплексованность, нравственная глухота, неспособность любить. И страх быть разоблаченным именно в этой своей человеческой ничтожности.
Я, конечно, уже раньше знал о многих его делишках, но и тогда, и теперь, услышав массу новых деталей, продолжаю верить, что он – плоть от плоти огромного российского стада баранов, хотя в своей чудовищности намного превосходит рядового барана. Такая масштабная фигура со всем его стадом вокруг, думаю, требовала бы особого специфического нарратива.
«Не надо никакого особого нарратива, – возразил Шура – а то опять все сведешь к какому-то гротеску, к оруэлловщине, а это ведь реальность, тут должен быть ужас повседневности, обыденность зла, как сказала бы Аренд. Ведь все эти мерзости, найди, кстати, более сильный термин, уже прочно внедрены в людское сознание, стали нормой! Вот так и надо их показывать – проза и ужас жизни, показанный беспристрастными свидетелями”.
Тут, признаться, я испугался. Мой скелет, задирает планку, мне такого не поднять, тут нужен Федор Михайлович с гениальной его способностью исследовать подобные российские патологии.
Несколько дней голоса не приходили. Было необычным такое отсутствие, я уже почти привык к ним, даже матерное не очень раздражало (ну, не могут по-другому, не обучены). К голосам привык, но все более неуверенным чувствовал себя в роли их хроникера, понимал, что задача не по мне, что следует как-то увильнуть, вежливо отказаться, хотя и опасался последствий отказа – кто его знает, что они могут учинить, скелеты ведь!
И только так подумал, услышал вроде бы откуда-то издалека перебранку, споры, ругань. А вслед, уже ближе, уже из моего шкафа – унылый голос моего Шуры: «Понимаю тебя, думаю, ничего у нас с тобой не получится. Хотя задумка была неплохой. Мы тут посовещались и решили оставить эту затею. Поищем другой метод мести. Прощай, может еще услышимся».
Это последнее мне показалось немного не по-русски. Так говорят итальянцы, в смысле – «созвонимся». Очевидно, мой скелет слишком долго живет в итальянском шкафу. Стало грустно, моего скелета мне будет не хватать. К тому же, вместо голосов уже несколько дней у меня в голове играет музыка. К сожалению, не та, которую я люблю, не Моцарт, не Вивальди, а разухабистый духовой оркестр исполняет бравурные военные марши.
И только когда мы с Юлей делимся любовью, марши замолкают и звучит божественный L'elisir d'amore Доницетти. Потому что любовь побеждает смерть, как справедливо заметил чудесный грузин, у которого, кстати, скелетов в шкафу больше всех в мировой истории.